Мело, мело по всей земле, во все пределы

      – «Метель лепила на стекле кружки и стрелы...»       – Ого... Да ты сегодня в лирическом настроении! Впрочем, неудивительно.       – Почему это?       – Ведь дома тебя ждёт «прекрасная, нежная женщина» прямиком из твоих любимых стихов!       – Так уж и ждёт... С чего ты взял?       Сделав непонимающее и чуточку недовольное лицо, Сергей заёрзал на сидении, бросил короткий взгляд на сидевшего за рулём Андрея, а потом снова попытался разглядеть хоть что-то за лобовым стеклом. Видно было только снег, снег, снег, фары машин и огни светофоров, и надо всем этим – красные и синие всполохи мигалки ехавшего перед ними ведомственного фургона.       – Я прекрасно вижу, как Лара на тебя смотрит, – терпеливо объяснил Андрей. – А Машенька? Да она бы вообще у тебя с рук не сходила! Только что «папой» ещё не называет!       – Как и Оленька, – вздохнул Сергей, мимоходом меняя тему. – А так хотелось бы...       – Что, никак её отца не прижать?       – Да сразу надо было: следы побоев зафиксировать и вот это всё. А теперь что? Ей придётся вернуться к нему за новыми «следами»? Если в последний раз он её таскал по полу и бил ногами, то после такого долгого отсутствия он её до смерти забьёт. Тогда уже поздно будет лишать его родительских прав.       – А если за что другое?       – Да было бы, за что... Ладно, к чёрту его! Лучше расскажи толком, откуда про этих узнали?       – Там один из наших, – коротко ответил вмиг помрачневший Андрей.       – Под прикрытием, что ли?       – Нет, он... из бывших.       Сергей облизнул пересохшие губы и откинулся на спинку сидения.       – И как это случилось?       – Оговорили. Через год только всё выяснилось, но он уже шесть месяцев отсидел. Выпустить – выпустили, но обратно дорога ему уже была заказана. Вот и...       – Нашёл выход? Хороший выход, достойный несправедливо обвинённого офицера!       – Серёж, ты сам всегда говорил, что такое с каждым из нас может случиться...       – Говорил. Знаю, что может. Я иногда думаю об этом... Я бы не вынес. Пулю бы себе в висок пустил.       – Что, и о родителях бы не подумал?       – Подумал. И не связался бы с этими тварями. А если бы связался, то тогда только пуля в висок и оставалась бы.       Голос Сергея звучал глухо, и по послышавшимся в нём холодным металлическим ноткам Андрей понял, что этот разговор лучше не продолжать. Зачем травить друг другу душу? Тот немыслимый перелом эпох, что выпал на их век, они обсуждали сотни раз, всегда сходились во мнении, что привычный мир погряз в кромешном ужасе, и снова поднимать эту тему было бессмысленно и жестоко. Они уже говорили всё это друг другу, а тревога за себя, за близких и за то дело, которому они посвятили жизнь, не становилась меньше и слабее.       Группировку, нагло окопавшуюся почти в центре Москвы, возле «площади трёх вокзалов», выслеживали долго и упорно. Послужной список у них был богатый и разнообразный: торговля оружием, торговля людьми, всевозможное насилие, убийства, грабежи, шантаж, вымогательство. Когда выяснилось, что деятельность их, в числе прочего, финансируется из-за границы, к делу подключили Федеральную службу контрразведки. Группу оперативников под руководством подполковника Костенко вызвали только на задержание, поэтому он знал о происходящем лишь в общих чертах. Этого, впрочем, было достаточно. Они были тварями, в данный момент державшими в заложниках женщину и её дочь.       Светлана и Юлия Морозовы. Муж Светланы лежал в коме после неудавшегося покушения. Надеясь избежать расправы, она хотела улететь вместе с дочерью и братом в Англию, но не успела. Теперь твари то ли хотели попытаться вытянуть день из брата, Виктора, то ли продать Светлану или её дочь, то ли просто «по-своему» расправиться с ними, чтобы компенсировать понесённый ущерб.       – Здесь, – коротко сообщил Андрей, приостанавливая машину перед натянутой через дорогу заградительной лентой. Ленту подняли, и они смогли проехать к стоявшим впереди фургонам, заехавшим на огороженный участок по боковой дороге. Из них уже высыпали и разобрали оружие офицеры из спецподразделения, которыми должен был руководить Сергей.       Холодный ветер рванул воротник форменной куртки – зимней, но плохо спасавшей от сильных морозов, – стоило только Сергею открыть дверцу машины. Колючие снежинки секли лицо, пока он застёгивал бронежилет. Метель укрывала никогда не засыпавший город белым покрывалом.       Дом ощетинился затянутыми сеткой лесами, брошенными здесь с прошлой осени. Этим теперь никого было не удивить: даже огромная Ховринская больница, вроде бы, почти достроенная и готовая к открытию, уже больше двух лет стояла заброшенной и забытой. В этом доме тоже не чувствовалось жизни – только затхлость, сырость, холод и духота. Лифт был, но не работал. Лампочки висели на проводах над лестничными площадками и лихорадочно мигали.       – Вы кто? Что случилось?       Перепрыгнув через две ступеньки, Сергей бросился к бледному мужчине, державшемуся за плечо. Сквозь стиснутые пальцы сочилась густая тёмная кровь.       – Они на... напали... Схватили... Юлю... – Темноволосая женщина с карими глазами, блестевшими от страха и слёз, дрожащей рукой указала на лестницу, ведущую наверх. Очевидно, именно оттуда пришли «они». – Он... Олег... пытался их... а они...       – Ножом ударили, – подал голос мужчина. – Они девочкой прикрывались, выстрелить не получилось.       – Андрей, позови врачей! – крикнул Сергей в лестничный пролёт. – Здесь раненый!       Этажом ниже затрещала рация, и раздался голос Андрея.       – Один из них что-то про крышу сказал, – торопливо проговорил Олег, словно чувствуя, что сознание медленно покидает его. Слишком много крови он потерял. – И что нужна... заложница...       – Господи, Юля... Юленька... Как же это? – срывающимся голосом проговорила Светлана. Потом вцепилась в рукав Сергея, взглянула на него расширившимися от обуявшего её ужаса глазами. – Умоляю, спасите дочку! Она же просто ребёнок! Она ни в чём...       Сквозь белую пелену метели за окном пролетела и камнем упала вниз чёрная тень. Сквозь распахнутую настежь дверь подъезда послышались крики.       – Один из них упал с крыши, – быстро проговорил взлетевший по лестнице Андрей. – Второй, видимо, ещё там.       Светлана разрыдалась, беспомощно повторяя имя дочери, и осела на холодный пол. Олег, бледный как смерть, медленно сползал по стене.       – Займись ими, а я – наверх, – коротко распорядился Сергей. – Остальные пусть ждут. Мы уже их спугнули, будет только хуже.       – Заложница?       – Да.

***

      Лестница была пуста, и ни на одном этаже он не слышал человеческих голосов. Где же все? Почему их только двое? Что случилось там, на крыше? Что с девочкой? Есть ли у него ещё время? Или уже поздно, поздно, поздно, и он ничего не предотвратит, не исправит, не спасёт? Как это было... тогда. Восемь – почти девять – лет назад. Когда он не хотел и не мог поверить своим глазам.       Сквозь открытый люк на верхнюю площадку намело снега. Перекладины лестницы стали ледяными и скользкими. Здесь, наверху, ветер набросился на него бешеным волком, вцепился острыми зубами в лицо, бросил осколки-снежинки в глаза. Чернота зимней ночи смешалась с белой метелью, и всё было непроглядным, безвидным, и край крыши, не видимый в этом чёрно-белом мраке, казался краем земли, и ничего, кроме этой крыши, не существовало, и вокруг была только бездна, полная сгоревших звёзд и мёртвых снежинок.       – Брось оружие!       Тонкая белая фигурка – это Юля в светлом вязаном платье. Чёрное пятно – это тот, кто приставил пистолет к её голове. Кто смог перекричать воющий ветер. Сергей поднял руки, а потом медленно опустил оружие на снег.       – Здание окружено! – громко выкрикнул он. – Сдавайся и останешься жив!       Почему всё это что-то ему напоминало? Юля, Юля, Юля... Разве он пытался освободить какую-то другую Юлю? Он ведь всегда запоминал имена...       – Отпусти девочку!       Чёрное пятно отступило к краю. Сергей подался вперёд, готовый броситься и схватить Юлю за руку, но завывания метели вдруг разорвал звук выстрела, и левое плечо обожгло острой болью.       Что же, что же, что это было?.. Когда, где, почему он что-то помнил?       – Ты не остановишь её.       Голос должен был принадлежать чёрному пятну, но раздался так близко, словно тот, кто говорил, стоял рядом с Сергеем. Что-то огромное, непостижимое приближалось, менялось, сдвигалось в этой черноте, в этой белой метели.       – Уже... началось. Канал. Ребёнок во льду.       – Я не понимаю, – почти прошептал Сергей. Самому себе, ведь его было не услышать за воем ветра.       Его услышали.       – Ты поймёшь, когда будет слишком поздно. Она отворит кладезь бездны.       Тьма была всюду – вокруг, под ним и над ним, – и бездна начиналась в одном шаге от него. Ещё была боль, и холод, и белое платье на краю.       Чёрное пятно отступило на шаг и низринулось в бездну. Белое плеснуло в снежной темноте. Сергей бросился к нему, забыв о пропасти, край которой был невидим во мраке, и схватил тонкую белую руку. Упал, ударился грудью о парапет, и левое плечо снова обожгло болью, но он не отпустил руку Юли.       Он взглянул вниз и увидел её лицо и белое платье. А больше – ничего. Не было ни домов, ни улиц, ни огней никогда не засыпавшего города; не было звуков жизни, никогда не затихавших в сердце Москвы. Ему открылась бездна, и он был на краю, и он держал руку девочки, и она смотрела на него, но он больше не знал, жива ли она, жив ли он, и существует ли – существовало ли когда-то всё то, чего он не видел теперь.       Он втащил Юлю на крышу, подтянув её за руку, а потом обхватив вокруг тела. Она упала рядом с ним на белое снежное покрывало, и он упал навзничь, взглянул наверх и увидел сквозь прорехи в облаках небесные огни – звёзды.       – «Открылась бездна, звёзд полна. Звездам числа нет, бездне – дна».       – Что?       Голос Юли дрожал, и посмотрела она на него, как на сумасшедшего.       – Михаил Ломоносов. Вы в школе не проходили?       – П-проходили. У вас... кровь.       – Я знаю, – тихо и устало отозвался Сергей.       В непроглядном мраке зимней ночи снова засияли городские огни, и снизу послышались людские голоса.

***

      Светлана плакала, обнимала и целовала дрожавшую от холода и страха дочь, и ещё успевала снова и снова благодарить Сергея – и вообще всех офицеров, кто оказывался рядом с ними. Взволнованный врач, уже перевязавший Олега, уговаривал Сергея как можно скорее пройти в «скорую». Сергей отмахивался от него, твердя, что это просто царапина. Врач возражал, что он не может самому себе ставить диагноз.       – Мы их взяли. Всех, – сообщил взбежавший по лестнице Андрей.       – То есть? – удивился Сергей. – Разве в здании ещё кто-то был?       – Так на предпоследнем этаже, – тоже удивился Андрей. – Разве ты не слышал, как они стреляли и матерились на весь дом?       – Нет, я... Я просто... Я думал только о том, успею ли помочь Юле.       Сергей потёр лоб, и по искреннему непониманию в его глазах было понятно, что сам он не слишком верит собственным словам. Как это вышло? И что произошло там, на крыше? Он успел потихоньку спросить у Юли, слышала ли она, что говорил тот человек, державший её на краю, и она сказала, что нет. Правда, прибавила, подумав, что ей было очень-очень страшно, и она могла просто этого не заметить.       – Что делать с ним? С Олегом? – кивнул на раненого Андрей.       – В смысле?       – Ну, он же... Я ведь тебе говорил, что он... В общем, это он дал нам наводку.       И как он только раньше не понял? Сергей взглянул на Олега потемневшими глазами, и тот не отвёл прямого и твёрдого взгляда.       – Я сам прослежу, – сказал наконец Сергей. – Иди за мной.       – Вы... пожалуйста... – Светлана схватила его за руку. – Он нам помог... вступился... Они ведь доченьку мою хотели....       Она не договорила, задохнулась, и Юля обняла мать, благодарно улыбнулась Сергею, с сочувствием взглянула на Олега и повела Светлану вниз.       – Я только хотел убедиться, что они спаслись, – тихо проговорил Олег.       Сергей кивнул и ровно, без тени враждебности, сказал:       – Разберёмся. Пойдём.       Он первым стал спускаться по лестнице. Следом шёл Олег, за ним – Андрей. Следующая площадка между этажами была заметена снегом: одна из створок окна не закрывалась до конца. В другой было выбито стекло.       – Товарищ майор! – окликнул кто-то сверху Андрея.       Он отвлёкся всего на мгновение, а Сергей просто не успел обернуться: он только услышал за спиной шум, треск, звон. С улицы снова раздался крик. Сергей и Андрей смотрели друг на друга, но Олега между ними больше не было.       – Я не... я не это имел в виду, – дрогнувшим голосом проговорил Сергей, вспомнив их разговор в машине. Про офицерскую честь и пулю в висок.       – Он сам так решил, – глухо отозвался Андрей.

***

      Красные и синие всполохи озаряли метель над едва видимой в густом снегу «скорой». Приехавшая на бело-синих машинах милиция усилила оцепление и организовала объезд через Комсомольскую площадь. Один из патрульных как раз объяснял водителю остановившейся у заградительной ленты машины, что здесь проехать никак нельзя, и что объехать можно вон там.       – Товарищ подполковник! Сергей Александрович!       Сердце замерло, словно вовсе перестав биться, и в груди стало вдруг очень холодно и пусто. Ветер затих, будто бы отпрянув прочь, в темноту дворов и подворотен, и метель раздвинула белый пушистый полог. И там, по ту сторону – он больше не знал, чего, – Сергей вдруг очень ясно увидел себя.       Серое пальто. Левый рукав порван на плече, и на ткани проступила тёмная кровь. Глаза тоже были тёмными, и в них застыло непонимание, неверие, словно они читали в его душе, и то, что они видели в ней, причиняло ужасную боль.       Сергей отпрянул, ударившись о капот «скорой» – и, словно сжалившись над ним, метель одним порывом ветра задёрнула снежный полог. Всё растворилось, потерялось в седой белой мгле. Бездна открылась – и закрылась, как это уже случилось там, наверху. Что это было? Видение? Призрак? Двойник? Что за невозможные вещи!       – Серёжа, что случилось? Рана болит? На тебе лица нет!       На Андрее, откровенно говоря, лица не было тоже.       – Ты... видел?       – Что?       – Нет, ничего.       Сергей вглядывался в ночь, но видел только метель.

***

      В больнице ему сделали перевязку, практически подтвердив «диагноз», поставленный им самому себе: пуля прошла по касательной, ссадина глубокая, но не опасная. Андрей вызвался сам отвезти его домой, и Сергей не стал возражать. Всю дорогу он молчал и думал о том, что случилось на крыше и потом – на улице.       Андрей сразу пошёл к себе домой, где его уже заждались жена, Наташа, и дети. Сергей хотел было зайти на минутку к родителям, но, посмотрев на часы и вспомнив, как выглядело его отражение в висевшем в больничном вестибюле зеркале, решил отложить это до завтра. Они так и жили все вместе – пусть в разных квартирах, зато в одном доме, – после того, как переехали из Припяти в Москву. Уже девять лет. Почти десять.       – Прости, пожалуйста, что так поздно... Можно на минутку?       Лара приветливо улыбнулась, и по тому, как просветлело её лицо, Сергей понял, что она правда рада его видеть. И почему только это казалось ему таким странным?       – Будешь чай? На улице такой холод...       – А чего-нибудь чуть более горячительного, случайно, нет?       – Вино. То, что с Нового года осталось.       Сергей кивнул и устало опустился на стул. Он старался вовсе не пить при Оле и совсем не держал дома спиртного, боясь, что это будет напоминать ей об отце. Он, в общем-то, и так почти не пил. Но сегодня очень хотелось.       Было уже очень поздно, и он был уверен – как, впрочем, и Лара, – что Машенька уже спит, но она вдруг вышла из своей комнаты, сонно протопала к нему, поздоровалась и попросилась на ручки. Сергей обнял её и поцеловал тёплую макушку. Стал что-то спрашивать, но увидел, как она клюёт носиком. Отнёс её обратно и уложил в кроватку. Метель белым волком выла за окном.       – Тебя ранили? – тихо спросила Лара, когда он вернулся на кухню, держась за разнывшееся плечо.       – Просто зацепили. Пустяки, царапина. Мы освобождали двух заложниц.       – С ними всё хорошо?       – Да.       – Что же тебя так тревожит?       Тяжело вздохнув, Сергей опустился на стул. Лара налила вина в бокал и придвинула к нему. Тоже села, подперев рукой подбородок и взглянула на него с ласковой тревогой.       – Там был один человек... из наших.       – Под прикрытием?       – Нет. Его несправедливо осудили. Не взяли обратно, когда всё выяснилось. Это он дал нам наводку. И помог заложницам. Там были мать и дочь. Дочь хотели...       Он не договорил, вспомнив, как сам отбивал бедную Оленьку у тварей, затащивших её в подворотню. Сделал глоток из бокала.       – Я, конечно, всегда понимал, что такое может случиться с любым из нас, но впервые встретил человека, который и правда... Теперь, вот, думаю, что бы было, если бы я оказался на его месте.       – Ты бы тоже заступился, – просто ответила Лара.       – А потом?       – Потом? Не знаю.       – Он выбросился в окно.       Лара замерла и будто бы даже перестала дышать.       – И ты думаешь, что ты тоже...       – Не знаю, – покачал головой Сергей. – Я уже ничего не знаю.       Что было там, на краю тьмы? В черноте над бездной? Что началось, кого он не остановил? Какой канал, лёд, ребёнок? Почему ему так больно, холодно и страшно думать об этом, если это просто невозможный бред? А то, что он видел после, на улице, когда метель отдёрнула свой снежный полог?..       Переутомление. Просто переутомление. Слишком много ночных дежурств за одну неделю. Слишком много холодных зимних ночей, проведённых на краю, где тьма, и кровь, и горький запах пороха. Смерть, смерть, смерть.       Он сделал ещё один глоток, и всё вокруг вдруг погрузилось во мрак.       – Ну вот... опять, – вздохнула Лара. – Хорошо, что Машенька уже спит. А Оля как же?       Оля боялась темноты. Она боялась ещё многих вещей, но темноты – больше всего. В темноте могли быть твари, одной из которых был её отец. Что-то не ладилось в эту зиму на районной подстанции, и много было тёмных вечеров, когда Сергей зажигал свечи и утешал бедную девочку, слишком рано узнавшую горечь потери и страшную боль. Она жила вместе с его родителями, но иногда, как в эти хмурые февральские дни, оставалась у него – потому что ей нравилось быть с ним, она радовалась каждой встрече и видела, как радуется он.       Машенька вышла из своей комнаты, сонно протирая глазки и повторила мамин вопрос. Как же Оля? Оленька... Свет фонаря выхватывал из темноты ступени подъездной лестницы; Лара несла на руках закутанную в тёплую шаль дочку, а Сергей светил им под ноги, слушал звуки шагов, звуки метели, ждал звука бьющегося стекла, падающего тела. Тьма припадала к окнам и стенам, сочилась внутрь сквозь невидимые щели. Она рядом, рядом, рядом. Она... и что-то ещё.       Оленька не спала – ждала их возле дверей и сразу открыла. Тоненькая, бледная в свете фонаря, похожая на призрак в своём любимом белом платье. Серые глаза её потемнели от тревоги: она сразу бросилась на шею Сергею и спросила, что случилось. Она точно знала, что случилось, потому что весь вечер не находила себе места и всё время чего-то боялась.       – Тебя ранили?       Сергей улыбнулся и ласково убрал упавшую на её лицо светлую прядь. И как только он жил бы без них – без Оленьки, Лары и Машутки? Были, конечно, родители – слава Богу, тоже рядом, – и Андрей, и другие его друзья, и всё же... Здесь, вот так, с ними, он мог представлять, что у него и правда есть своя собственная семья, о которой он всегда так мечтал. Жена и две чудесные дочки – как он загадал когда-то, сам не зная, почему именно так.       На кухне, куда он прошёл за свечами, его ждал сюрприз: приготовленный Ларой и Оленькой праздничный ужин. Всё уже, конечно, остыло, пока дожидались виновника торжества, но Оля сразу же бросилась всё разогревать, как только снова обняла Сергея и поздравила его с Днём защитника Отечества.       – Даже не знаю, почему мне так неловко, когда меня поздравляют в этот день, – смущённо улыбнулся Сергей, когда Лара вручила ему нарисованную Машенькой и подписанную Олей открытку. Вторая была уже от Лары. Подарок – от всех троих.       Фотоальбом, Припять: вечно юная, навеки покинутая.       – Мы с Оленькой не были уверены, что тебя это не... расстроит, – тихо проговорила Лара, коснувшись его плеча.       – Нет, что ты... Мне очень нравится, – заверил её Сергей. – Всегда грустно вспоминать об утраченном, но есть ведь в этом и радость. Ведь это... было.       Есть. Будет. В памяти, в сердце, в душе.       – Спасибо, Лара, – мягко улыбнулся он. И обнял её, вздохнувшую облегчённо.       Оленька торжественно внесла торт и поставила на большой стол в гостиной. Бросила короткий взгляд на Лару и Сергея и тут же смущённо опустила глаза, хотя на губах её расцвела счастливая улыбка. Ей тоже очень хотелось этого – семью.       На полке, к которой подошёл Сергей, чтобы найти место для своего подарка, стояли книги: о Припяти, аварии и – почему-то – квантовой физике. Лара посветила свечой на корешки, хотя и так давно уже знала все эти названия наизусть.       – Странная всё-таки фотография, – задумчиво проронила она.       – Почему?       – Просто кажется, что ты не должен был быть один. Что с тобой рядом должен был быть кто-то ещё.       Главная площадь Припяти. Солнечный майский день. Его последний день в городе, которому он когда-то хотел посвятить всю свою жизнь.       – Ты всё так же сильно тоскуешь по ней?       – По ней?       На мгновение ему тоже показалось... что-то. Хотя это, конечно, был только блик от огонька свечи, и на фотографии он был всё так же один, и не было рядом с ним кого-то... ещё. А он тосковал, он так тосковал...       – По Припяти.       Тонущей в солнечном золоте, розовом золоте, вечернем багрянце, когда вода в реке становится вишнёвой, и закат отражается в распахнутых окнах домов. Окружённой весенним лесом, осенним лесом, красным и золотым, утонувшей в глубоких белых снегах, озарённой звёздным светом, лунным светом, напоённой ароматом цветущих вишен, опалённой багрянцем рябиновых гроздьев, красными грудками снегирей.       – Да, – просто ответил Сергей. – Наверное, ещё больше и сильнее оттого, что и сейчас порой чувствую себя...       – Предателем? Ты ведь не мог знать!       Он прикрыл глаза, словно сдаваясь, соглашаясь, когда она коснулась его плеча. Они уже говорили об этом и, наверное, ещё не раз будут снова говорить, и каждый раз он повторял, что она, конечно, права, он понимал это, но никак не мог принять – что-то мешало ему, что-то такое, чего он не мог постичь, но от чего не мог отречься.       – Я всё равно будто бы... бросил её. Я ведь мог бы остаться. Я не думал, не хотел уезжать! Я был уверен, что всегда буду... там, с ней.       – Почему же ты не остался?       Какое-то время он молчал: Лара и прежде задавала ему этот вопрос, но он говорил только, что «так вышло». Теперь... теперь было иначе. Что-то изменилось, когда он заглянул в глаза тьме.       – К нам прислали... людей. Мы должны были обучить их кое-чему. Это, в общем...       – Я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы не выспрашивать все подробности, – улыбнулась Лара. – Я это понимаю... секретность и всё такое. Ты тоже должен был... учить?..       – Да, мне тоже дали... одного. – Не улыбнуться ей в ответ Сергей не мог, но улыбка потухла на его губах, как только он вспомнил тот самый день. Ему почему-то казалось, что роковой.       Двадцать шестое апреля восемьдесят пятого. До аварии оставался всего один год. Что, если за этот год он мог что-то изменить? Что, если...       – Я не знаю, что произошло в тот день. Правда, – беспомощно развёл руками Сергей. – Словно что-то... сломалось. Будто меня... обманули. Да, вот именно это я и почувствовал вдруг... Что меня обманули. Не знаю, кто и как, и в чём именно был обман. Но это было очень горько и больно, как будто бы я ждал чего-то важного, верного, такого, что непременно должно было случиться, потому что это не могло быть никак иначе, и не дождался. Не... случилось.       – Помнишь, ты рассказывал про кота?       – Кота?       – Ну, этого... Шрёдингера, – старательно выговорила Лара. – Про разделение миров в момент открытия коробки.       – Хочешь сказать, что в тот день я... открыл коробку с котом? – непонимающе улыбнулся Сергей.       – Да, вроде того. Может, ты почувствовал себя обманутым как раз потому, что в твоей коробке не было того, чего ты ждал?       – Честное слово, я перестаю тебя понимать, – тихонько рассмеялся Сергей. – А ведь обычно, стоит нам заговорить о таких вещах, меня перестаёшь понимать ты. Воистину, ученик превзошёл учителя!       – Да нет, ну всё же понятно! – Лара шутливо пихнула его в бок кулачком. – – В какой момент ты ощутил себя обманутым? Когда увидел приехавшего к тебе человека? А теперь представь, что это был бы кто-то... другой. Ты бы увидел его – или её – и сделал бы иной выбор. Решил бы не уезжать, а остаться.       С ней.       Навсегда и на веки вечные.       – Откуда ты знаешь? – сдавленно спросил Сергей. Глаза его потемнели, и он смотрел на Лару так, словно она только что заглянула столь глубоко в его душу, что увидела там нечто такое, чего прежде не мог разглядеть он сам. Разгадала, отчего ему порой – с годами всё чаще – казалось, что так не должно было быть, хотя он и не знал, как должно.       – Я не знаю, Серёжа, – тихо улыбнулась Лара и покачала головой. – Просто предполагаю, что так могло бы быть. Мне иногда кажется, будто ты всё ждёшь и ждёшь кого-то, а этот кто-то всё не приходит. Мне очень жаль, что это так, хотя я и очень рада, что ты приехал сюда, к нам. Что тогда, в магазине, когда мне не хватило денег на даже на маленькую шоколадку, я встретила именно тебя. Мне до сих пор очень совестно, что я так обидела тебя в тот день, и всё же я... рада, да. Я счастлива. Я не знаю, что стало бы со мной и моей дочкой, если бы это был не ты. Я была в отчаянии, я была готова...       Она не договорила, запнулась, замолчала, закрыла лицо руками, тяжело, прерывисто дыша. Сергею было неловко, почти не по себе от мысли, что она так благодарна ему за то, что он не воспользовался ею – он не поступил бы так ни с кем и никогда, – и всё же он понимал её отчаяние, её боль. Одиночество, в котором она была заперта, точно в клетке, после гибели мужа, оставшись с ребёнком, чья жизнь зависела только от неё. Ради дочери она пошла бы на любую жертву – отдала бы даже жизнь, – и, думая об этом, он всегда вспоминал тёмную подворотню и Оленьку в разорванном белом платье, лежавшую на земле. Его ужасала мысль, что он тогда мог опоздать, допустить, чтобы свершилось страшное, после чего вся её жизнь оказалась бы сломанной – навсегда, – и ещё он сожалел, что не смог остановить тех тварей, что схватили её, воспользовались слабостью голодной замёрзшей девочки, что оказалась на улице совсем одна. Сколько их, таких, теперь? Сотни, тысячи, орды. Он не обольщался мыслью, что прежде такого будто бы и не было вовсе – уж он-то хорошо знал, что было, и всё же его пугало, до дрожи пугало то, что стало с миром, в чьё постоянство и неизменно лучшее будущее он так верил.       – Тогда, выходит, где-то может быть мир, в котором не было аварии, и никто не умирал? – тихо-тихо проронил Сергей, обняв Лару и глядя поверх её плеча в глаза вьюжной февральской ночи. Она припала своей снежной чернотой к холодному оконному стеклу, заглядывала внутрь, видела огонёк свечи и понимала, что ей здесь не место. – Не могу не думать о том, что могло бы быть, если бы я исполнил свой долг, если бы предотвратил катастрофу, если бы хотя бы тот город, который я люблю всем сердцем, продолжал жить!       – Я знаю, Серёжа, – выдохнула Лара ему в плечо. – Знаю, какой ты. Не вини себя, пожалуйста! Ты сделал так много хорошего, ты всегда делаешь всё, что можешь! Никто не посмеет сказать, что ты сделал слишком мало!       – Так уж никто? – тихонько вздохнул Сергей.       – Если только тот, кто тебя совсем не знает. А что нам за дело до них? – пожала плечами Лара. – Это ведь не может быть важнее, чем то, что твои родители гордятся тобой и тем, что ты делаешь. И мы... тоже.       Что же с ним, в самом деле, такое? У него ведь и правда есть жизнь. Оленька, наверное, уже считает его отцом и просто стесняется назвать «папой». Можно же что-то придумать, чтобы удочерить её, если она согласится. Или хотя бы позаботиться о том, чтобы она спокойно и счастливо жила до своего восемнадцатилетия, когда станет совсем свободной. И Лара... У него ведь и правда могла бы быть семья. Жена и две чудесные дочки – как он загадал когда-то, сам не зная, почему именно так. Отчего же ему казалось, будто удел его – лишь одиночество и мучительно ожидание кого-то, кто, может быть, так никогда к нему и не придёт? Всё ведь есть – здесь, рядом.       Метель билась в окно чёрной птицей, снежной птицей, а в комнате было тихо и тепло. Огонёк свечи озарял темноту, делал её уютной, разгонял ночные страхи. Они торопливо прятались в тёмные углы и за диван, понимая, что им здесь не место. Здесь тепло, и свет, и всё то, что даёт силы жить, когда каждый вздох, каждый удар сердца становится мукой.       – Думаешь, я это только... из благодарности? – печально спросила Лара.       Сергей знал, что нет, знал, что правда ей нравится, и всё же чуть отстранился, когда она потянулась его поцеловать. Спросил себя, почему – и не смог найти ответа. Что же тогда? Похоронить себя в извечной борьбе, которой нет и не будет конца? Где же во всём этом жизнь? Его жизнь, на которую и он имеет право!       Ему вспомнилась тьма, вспомнилась бездна, открывшаяся ему на краю, полная сгоревших, опрокинутых звёзд. Вспомнился белый полог метели, на мгновение открывший перед ним... Он не знал, что. Ему просто стало вдруг так холодно и страшно, словно на самом деле он вовсе не удержался на том краю, а упал, и теперь падает, падает, падает, и всё, что было после, ему только казалось, и ничего этого нет – тепла и света, – а есть только холод и темнота, и он будет падать в эту бездну целую вечность.       Слишком поздно.       Оленька чуть слышно ойкнула и выбежала из комнаты со смущённой улыбкой, увидев, как Сергей мягко привлёк Лару к себе и поцеловал. И в этом было тепло, была близость и жизнь, а одиночество внутри не отступало, плескалось чёрной водой, птицей в метели. Что-то было... нет, не так. Чего-то не было. И, если бы он только смог это отыскать, всё стало бы правильно. Так, как должно было быть.       Лара улыбалась ему смущённо и радостно, и радость плескалась в Оленькиных глазах, когда она накрывала в гостиной стол. Застеленный белой скатертью, он был словно засыпан снегом, пробравшимся внутрь сквозь приоткрытое окно. Было уже очень поздно, а они собирались устроить праздничный ужин, и в этом было что-то по-особенному уютное, а у него отчего-то снова стало тяжело на сердце. Он вышел на кухню – всего на минутку, найти свою чашку с васильками, что была с ним ещё в Припяти, – а тёплые голоса из комнаты следовали за ним. Что-то отбрасывало скрещенные тени на озарённый светом свечи потолок.       Метель билась в окно чёрной птицей, снежной птицей, и горела на столе свеча. За краем крыши открывалась бездна, полная сгоревших, опрокинутых звёзд. Тьма подступала всё ближе, и для чего-то уже было слишком поздно. Он смотрел на самого себя сквозь ночь и снег, сквозь вечность, бесконечность и тьму над бездною, и что, если это правда, и его обманули, лишили чего-то важного, такого, без чего всё стало неправильно, и ему это было нужно, чтобы отыскать смысл, обрести жизнь, и он так долго ждал, ждал, ждал, и что, если кто-то ждёт его – долго-долго и верно-верно, – кто-то ждёт его там, дома, в мёртвой Припяти, вечно юной, вечно любимой, и ему нужно только вернуться, взбежать по лестнице, открыть дверь, и там его будет ждать она – да, теперь он чувствует, что это она, женщина с глазами, похожими на укутанную туманом осеннюю реку, и он не знает, кто она, знает только, что это будет.       На мгновение ему показалось, что он слышит аромат сирени и шелест птичьих крыльев. На мгновение ему показалось, что он видит краем глаза в отражении оконного стекла белый силуэт за своим плечом. Она пришла, дотянулась сквозь тьму, ведь её любовь, её свет сильнее всего на свете. И чёрная бездна снова вглядывалась в него, и вокруг, повсюду, были лишь холод и снег, и мело, мело по всей земле, во все пределы, и только свеча, что горела на столе, только хрупкая близость той, кого он даже не знал – а может быть, знал всегда и только забыл, – удерживали его на краю. Да, однажды он отыщет её, и тогда наконец поймёт, зачем всё это было нужно.       Её тепло коснулось его сердца. Ещё не поздно, нет, и она всегда будет ждать его. И он отыщет её, отогреет в своих руках, и она навсегда останется с ним.       Синей птицей на его плече.