Проклятая отвага

      Жизнь уличного кота предопределена. Ты либо попадешь на глаза, а затем и «в хорошие руки», либо усваиваешь жестокие правила выживания. Томику не повезло родиться в селе. Людей здесь было мало, по большей части бабушки, которым и самим едва хватало денег на кусок хлеба, что уж говорить о содержании целого выводка котят.       Когда ему исполнился третий месяц, зима близилась к концу. Снег спадал, и Томик все чаще возвращался в сарай с испачканными в грязи лапками, которые мама-Мурка старательно вылизывала. Старая кошка была хорошей матерью: свою последнюю жизнь она прожила, как первую, в заботе о котятах. Хоть многие не согласятся, Мурка была и отличной кошкой, несмотря на пренебрежение некоторыми традициями, в частности, той, которая заповедала одну из девяти жизней посвящать охране людей. Свернувшись калачиком у ее живота, под длинным шрамом почти скрытым за густой шерстью, Томик не раз слышал, как нелестно она отзывается о двуногих, но и спустя жизни, не мог корить мать.       Морозы ударили внезапно, забрав жизни молочных братьев и сестер Томика, а затем и мамы-Мурки.       Горе, впрочем, только помогло Томику уже к лету обзавестись славой самого яростного защитника территории. Честное слово, даже значимая часть псов обходила сарайчик у выезда на главную дорогу. А деревянное строение, казалось, постарело. Крыша просела так, что во время дождя кот мог найти сухой участок только в углу, за ржавой лопатой, да и в той зияли дыры. Не осталось и пыльного теплого матраса: первые же капли привели его в негодность.       Право же, он до последнего держался родного дома. В один пасмурный день крыша не выдержала. Поток грязной дождевой воды хлынул внутрь, быстро распространился по всем углам, поглощая последние воспоминания о давно угасших жизнях, о былой жизни Томика. Капли заплясали по шерсти и вскоре добрались до кожи. Кот вздрогнул и выбежал наружу.       Глаза застлала пелена дождя, лапы скользили, и спустя некоторое время — Томик рухнул в канаву у дороги.       — Мряу-у! Мряу! — попытался он звать на помощь.       Кто слышал? Кто из тех, кто слышал, хотел помочь?       Прилипшая к длинной шерсти грязь тащила под воду, Томик упорно греб лапами, но от усилий только глубже погружался в нее. Дождь усилился, и кот начал чувствовать сопротивление течения. Он понимал: даже если ему удастся, приблизится к раю канавы, грунт слишком влажный, чтобы забраться наверх. Томик тонул.       Внезапно его с силой потянуло вверх, выдернуло из воды и бросило на асфальт. Томик кое-как встала. Дождь и не думал утихать. Вода струйками стекала с шерсти, облепившей худой силуэт, вместе с грязью попадала в глаза и уши.       — Котик!       Кот приподнял голову и наконец разглядел спасителя. Девочка, придерживая рукой велосипед, наклонилась к Томику, сгребла в мокрый комок и прижала к груди. В этот момент кот, по-видимому, достаточно пришел в себя, замахнулся и едва не оставил на ее щеке длинные царапины.       — Плохой Томик!       Несмотря на это, девочка не только не вернула его в канаву, а забрала домой и дала имя, первое имя Томика, а кот, несмотря на презираемый его матерью подобный образ жизни, стал на защиту спасителя.       Этим же летом он отдал жизнь за Юлю. И за Антонину Ивановну, и Лешу… Старый сарай разрушился. К зиме доски растащили на топку, металлические предметы нашли место в соседских сараях или были сданы на металлолом, прочий мусор покрылся снегом, а затем и диким виноградом так, будто не было здесь Мурки с котятами.       Время неумолимо шло. Шерсть оставалась на одежде, рыжая, черная, белая, всякая; жизнь уходила за жизнью, но не в одной Томик не существовал больше нескольких лет, скудных даже для кота. Четвертая, пожалуй, могла стать исключением. В отличие от предыдущих четвертую жизнь Томик начал в квартире. Его человеком стала Нора, которая сродни имени имела незаурядную профессию. Женщина реставрировала картины, и, вероятно, потому кот был назван Енсором.       Томик-Енсор ни в чем не нуждался, и человек, казалось, не требовал защиты, но кот провожал ее от скромного жилища до не более роскошной мастерской, от мастерской до магазинчика, — и неважно был в нем кошачий корм или только отвратные для него яблоки, — от магазинчика домой. Нора, как ни странно для своей профессии, имела причудливые привычки. К примеру, у нее всегда имелся клочок бумаги, уголь или огрызок карандаша, а если в новокупленной одежде, не дай сиреневые мыши, не оказывалась кармана — он тут же был пришит, потому одежда Норы состояла из сотен-тысяч разнородных квадратиков. Томику-Енсору нравилось прятать в них бабочек-фантиков, а затем наблюдать как хозяйка, шутливо ругая его, проверять перед стиркой каждый карманчик.       Но, пожалуй, самым странным для Томика-Енсора были ноги Норы, а точнее — их недееспособность.       Раз в неделю к ним наведывались социальные работники: они проверяли исправность маленькой оранжевой машинки-кресла Норы, а Марк даже приносил Томику-Енсору лакомства. Коту нравился молодой человек, как и Норе. Бывало они втроем долго гуляли в крошечном парке у ее дома, а затем возвращались домой; люди пили какао, а Томик-Енсор устраивался на коленях хозяйки и мурлыканьем пытался ее излечить, лишь отчасти понимая, что это невозможно.       Когда Нора ушла, Томику было шесть — слишком мало для человека, и не слишком много для кота. И хоть он был невиновен, с тех пор больше не заимел ни определенного человека, ни нового имени. Вряд ли где можно было найти кота, который так бы жил исполнением давно уплаченного долга. Восемь жизней! Четыре из которых Томик отдал не только хозяевам: случайным прохожим он помогал то мелочью, то ценной жизни.       На девятую он, однако, образумился. Солнце катилось к закату. Трава, сочная и нетоптаная, напоминая жизнь в селе. Лежа в тени, кот наблюдал за прохожими. Вот ребенок побежал к дороге, но его тут же перехватили родители. Там велосипед мчится и сейчас собьет тетеньку, воткнутую в гаджет… Нет! Она в последний момент отскочила в сторону. В любой другой жизни Томик бы бросился спать их. Но, гляди, уже около года он сдерживал свои порывы, а люди… Люди спасались сами. Томик думал о матери, о своей первой, настоящей кошачьей матери, которой не помнил уже ни имени, ни запах, лишь ее нелюбовь к укоренившейся традиции. Быть может старая кошка была права — людям не нужна защита котов? Людям… Что нужно людям? Что было нужно тем десяткам, которых он, казалось, спас?       Томик дернулся. Резкий звук заставил кота распахнуть глаза и насторожить уши. Он приоткрыл рот, чтобы запахи достигли залоз на небе, и отчетливо почувствовал кровь. Запах, как и крик, исходил из люка, кот быстро вскочил на лапы и осторожно приблизился к его краю. Кричал ребенок. По шею в грязной сточной воде он отчаянно пытался удержаться за ржавую лестницу.       Кот засуетился. Прыгнуть вниз — человека не спасти, да и самому не выжить. Дворик, впрочем, был настолько тих и безлюден, что вряд ли можно было ожидать помощи. Бежать к одной из бабушек? Тех самых, перед окнами которых он так отчаянно мяукает, чтобы получить еду лишь, когда они наконец выберутся в магазин и впервые услышат крики. Да и медлить нельзя! Волонтеры! Каждый день на закате или около того его кормит девушка-волонтер. Право, еще слишком рано, но что мешает отыскать ее в соседних дворах?       Томик побежал.       Когда ему мяуканьем, мурчанием и всевозможными кошачьими и не кошачьими уловками удалось привести ее к люку, крики уже не доносились. Кот паниковал: он то приближался, то отпрыгивал на приличное расстояние от люка, но девушка и не думала приближаться. Она насыпала еду в привычное место, в тени ветвистого клена.       Что делать? Спасать? Вновь жертвовать, — на это раз девятой — последней, — жизнью? Томик сделал то, что не позволял себе ни в одной жизни: со всей силы укусил девушку за запястье, украл пакет с кормом и побежал к люку. Волонтер бросилась за Томиком. У края он на секунду замешкался. Взглянул вверх на солнце, на траву, которая щекочет животик, как в первом настоящем детстве, и прыгнул.