Разумный выбор

Однажды проснувшись утром под щебет птиц, доносящийся из открытой двери во двор, она его не застала около себя. Постель была уже холодной. В воздухе летал запах свежескошенной травы. А запах кофе не летал. Неужели все закончилось? И сейчас это райское место превратится в тыкву, а Эд в крысу? Ущипнула себя. Нет. Все реально. Стрекотала газонокосилка. Она выглянула через большое окно в пол во двор. Не у них газон косят, у соседей. В их доме снаружи была тишина. И внутри тоже. Фыркнула кофемашина и разродилась темной струей. Так с утренним кофе в чашке она не просто выглянула, а вышла во двор. Со сна накинув на голое тело легкий пеньюар — забор был высоким, можно было не опасаться чужих взглядов. Во дворе она встретила взгляд не чужой. Но очень внимательный. И направлен он был и на нее и одновременно не на нее. Эд в большом грязном переднике сидел за мольбертом и рисовал. Свою Богиню. Ее. — Привет. Нарушила она таинство поклонения музе Эрато. — Привет. Просто на словах. А в глазах восхищение. И любовь. — Извини, я увлекся. Утренний кофе… — Я сама справилась. Подошла к нему Этери и поцеловала в седеющий висок. Эд снял очки и потер уставшие от напряжения глаза. А она всмотрелась в полотно. Он рисовал любовь. — Я по памяти, не совсем конечно. Начал оправдываться суровый продюсер, становясь похожим на мальчишку. — Почему же. Совсем. Совсем…волшебно. Там же я. Иначе и не может быть. Так легким стебом сняла неловкость момента Этери. — Да, — улыбнулся Эд, — конечно. В том-то и дело. Я хитрю. Рисую самую красивую женщину, поэтому она получается волшебно. Пойдем завтракать? Сказал мужчина снимая промасленный передник. — Сейчас переоденусь, я воняю краской… Она обняла его и вдохнула запах. — С детства люблю запах краски. Это как символ лета и каникул. Летом всегда дома делали ремонт и красили окна. Это как напоминание про детство… Будь в этом. А я, маньячелло, буду тобой дышать. Он целовал ее в кофейные губы и счастливее него человека не было на земле. — Ты же продолжишь рисовать после завтрака? — А ты хочешь? — Да. Мне всегда интересно наблюдать, как рождается искусство. Я буду за тобой подглядывать Она чуть не сказала, что она могла часами зависать наблюдая за Даней, как он ставит самостоятельно. Для нее это было прекраснейшим упоением приоткрывать дверь в мастерскую художника. В этот раз художника в буквальном смысле слова. — Тогда у меня есть предложение к тебе. Попозируешь мне? После завтрака она сидела под первым майским солнцем, с наброшенным на плечи теплым пледом и медитировала, позируя ему. Вдыхала абсолютное счастье момента. Взрослое. Тихое. Настоящее. После обеда он ей показал свою мастерскую. Она находилась на самом верхнем этаже их дома. Там, где была всегда заперта дверь. Оказалось, это был его иконостас. Его молельный дом. Там было уже много картин. И с каждой смотрела она. Разная: радостная, грустная, расстроенная, хитрая, смеющаяся, напряженная. — Ты никогда не говорил, что рисуешь. — Я тебе много о чем не говорил. Ты не спрашивала… Она посмотрела в его глаза и поняла, ей еще многое о нем предстоит узнать. Даже при общем хорошем настроении, глаза его никогда не улыбались. Делая образ, в общем-то, симпатичного, даже красивого мужчины, несколько демоническим. И оттого отталкивающим. У него были страшный взгляд. Взгляд, который видел жизнь. Он часто и помногу рисовал. А она ему позировала. Она в этом находила и для себя вдохновение. И медитацию. Все картины были облагорожены рамами, перенесены в жилую часть дома и развешены по стенам. Их количество росло. К портретам добавлялись уже серии его Богини в полный рост. Он ее часто рисовал обнаженную. Говорил, что ее тело — это музыка застывшая в красках на холсте. Ничего плохого в этом она не видела. В гости к ним никто не приезжал. Это был их дом только для двоих. Это была только их тайна. Он находил для себя совершенный кайф вырисовывать округлость ее груди сначала в эскизе, а потом плавить эту совершенную натуру под своими губами. Все чаще любовью они занимались тут в мастерской, среди красок, холстов, кистей, растворителей, а не на шикарном ложе в спальне. Ей всегда нравились творческие люди. И влюблялась она всегда, в первую очередь, в творчество в человеке, а потом уже и в самого живого — из плоти и крови. Да, она влюблялась. Это факт. Выбор разумом затронул и ее сердце. Тихо, незаметно, но перелом случался. И однажды пред ней, всей пропитанной уайт-спиритом, оттого блестящей, с остатками той краски, которую он с нее снимал растворителем и в которую она неудачно приземлилась ища опору при их любовных играх. Однажды пред ней обнаженной, он опустился на колени, тоже весь нагой, не скрывающий в себе ничего, целовал ее руки, тонкие запястья, каждый длинный пальчик, и на один из них надел кольцо. — Выходи за меня замуж. Моя Богиня! Честно, она была ошарашена. Не прошло и месяца с момента их сближения. Она спустилась с мансарды, залитой светом, как с небес. Приняла душ смывая с себя остатки краски. Захлопнула дверь в дом, где ее рисованной было больше, чем живой. И уехала.