Разумный выбор

И вроде бы ничего не изменилось. Дела делались. Работа работалась. Кроме того, что два новых кольца на руке в непривычном месте мешали. Снимать, вроде как, некрасиво. Все же обручальное и помолвочное. Но и носить было неудобно. Хотя бы на ночь хотелось избавиться от лишних деталей декора. Вот бы вместо колец кто придумал что другое? Браслеты например. Все же удобнее. Не мешают объяснять на пальцах и можно скрыть под одеждой, чтоб не растолковывать каждому изменение своего статуса. В первую брачную ночь, которая, по сути, ничем не отличалась от других ночей, она сняла с себя все побрякушки на прикроватную тумбу. Но только успела лечь и прижаться теплым телом к мужу, блин, странно же звучит «муж», но как есть, так есть, как Эд, перевалившись через нее, стараясь не надавить сверху забрал ее два новых кольца с тумбы, взял ее ручку и надел обратно. — Не снимай. — Эд, мне не удобно спать в украшениях… Она ему не успела сказать, что она вообще от всего предпочитает избавляться на ночь. И от одежды, и от косметики, и от побрякушек. — Богиня моя, это не украшения. Это твое обручальное кольцо. — Но… — Не спорь. Мягко. Но настойчиво. Брак — это компромисс. Пусть будет так. Не велика жертва. Но о том, что совсем не удобно, она быстро забыла. Нежность и ласка теплых объятий стирала в памяти все разногласия. На следующий день она предприняла второй заход. — Эд, давай ты будешь спать в обуви. — Что прости? — На ночь обувь не снимай. — В смысле? — Ну так. Вот в тех кедах, в которых мы расписывались. Это же не просто обувь, а твои обручальные кеды. Он к ней подошел вплотную. Забрал из рук обувь. Поставил на пол. Взял ладошку в руки, согнул в кулачок и поцеловал пальчики там, где было два новых кольца. — Не дури. Все он понял, что она хотела ему сказать. Кольца были из желтого золота. Она, в принципе, такое не носит. Не носила. Но не будешь же мужу говорить, мне такое не нравится. Перед самым отъездом в отпуск, верховное начальство захотело увидеть спортсменов. В принципе она это давно уже переварила и выплюнула. Как выплюнулись из бюджета шоу сданные билеты на Олимпийских Чемпионок, которые проходили карантин. Девчули плакали, причитали — за что? За что их снимают с шоу? За то, что они лучше всех? Как в духе времени и всех событий — ты виноват ли в том, что хочется мне кушать. То есть, ты виноват тем, что ты лучше. Плачи и истерики ее и их спортсменов проехали. Но сегодня днем домой Эдик принес новый виток маразма. — На, держи, наденете сегодня. — Кто наденет? Мы куда-то идем? — Да, ты все правильно догадалась. На встрече с руководством надо будет надеть эти футболки. И развернул перед ней одежду. Футболки были черными. Надпись была сделана белым. Этери пошла в ванную взяла зубную пасту и написала под большой буквой аккуратные маленькие. ЗАЕБАЛО — Мне кажется тут именно этого не хватало. — Ты что творишь? Эд в ярости вырвал у нее тишетку. — А зачем ты передо мной размахиваешь красной тряпкой, как перед быком?! Он прекрасно знал ее отношение к тому маразму, который происходил вокруг. — Эд, я сказала тебе тогда и повторю снова: я не позволю втравливать своих детей в это. Пусть у конкурентов такое носят. Это не стильно. И вразрез с мировой модой. Но им нравится. Наши спортсмены это носить не будут! Их и так уже изнасиловали по три раза — сначала на Играх, потом с отменой международных соревнований, а потом и этим блядским карантином. Кому он нужен? Скажите руководству, что фигуристы и так по жизни всегда в соплях. Не на солнышке, знаете ли, работают. Пусть не боится.  Она хотела забрать эту одежду — ненужную и неуместную в их светлом доме, наполненным творчеством. Уже протянула к ней руки. Но Эд не отдал. — Выбрось сам тогда. Этери развернулась на пятках и хотела уйти. Он ее властно остановил. — Ты не поняла. Это твое. Мы тоже туда идем. Вместе с ними. — Чтоооооооо? — Блять! Мать вашу! А какого хера были эти ритуальные танцы с карантином? Чтоб нас сейчас всех вместе там смешали? Чего ради моих спортсменов снимали с шоу и отправляли в тюрьму? Эд медленно закипал. — Послушай меня, — голос был тихим, слова чеканными, — мы туда идем и это не обсуждается. Он взял ее за предплечье и больно сжал. — Обсуждается! Попыталась она сбросить его руку. Но кто она — мелкий воробей с тонкими косточками, худой, просто длинный, против мужика, который сушится и качается? Его кулак продолжал сжимать ее нежную кожу. — Не обсуждается, Этери. Мы идем все вместе. И в этой одежде. — Хочешь — иди. Я — не пойду. — Пойдешь. — Не пойду. Пока еще шипели они друг на друга. — Пойдешь! Я сказал тебе! Криком проорал Эдуард. Нежный и влюбленный Эдик куда-то исчез. Вылезло животное. — Не смей на меня орать! А тем более приказывать! Этери не так и легко было переломить. Не впервой они так схлестывались в спорах, криках. — Отпусти! Силой буквально отодрала от себя его руку. Развернулась и ушла. Но ненадолго. Вернулась с телефоном. — Ты это видел? Это ты видел? А это? Она ему показывала на экране фото. — Ты в это веришь? Веришь?!!! Или не веришь?!!! А может быть ты веришь в то, что я сама себя, то есть Ками, накачала сердечным препаратом? На зло, так сказать Плющу, чтоб его дискредитировать. Так? А это? Это! Она ему показывала другие фото из личной галереи. — Эдик! Я не хочу быть к этому причастна. Я не могу сделать для них много. Для этих детей. Но делаю, что могу. И ноги моей там не будет. И футболок ни на них, ни на мне, тоже! Глаза Эдика наливались кровью. В буквальном смысле. Они, страшные, становились еще страшнее. Он хотел что-то крикнуть ей. Но вместо этого просто вырвал ее телефон и зашвырнул со всей силы, на которую был способен, в угол. Телефон вдребезги. Он поднял его. Приземлил еще раз. И наступил ногой. — Мы будем делать все, что нам говорят. Это. Наше. Финансирование. И уже проорал во весь голос — Иначе сдохнем, как собаки, в тюрьме. Ты этого хочешь? Справедливости или собачьей смерти? Этери стояла и не двигалась. Страх. Страх парализует. Делает ноги ватными. Она села, где стояла. Он опустился к ней и проговорил зло. Тихо. С нажимом. — Ты сделаешь все, что Я тебе скажу. Напирая на букву я. — У тебя нет выбора. Как тренер Тутберидзе ты могла провихлять куда угодно. Как моя жена ты обязана там быть. — Но никто же еще не… — Все уже все знают. Кому надо. Ты меня поняла? Она молчала. Он поднял ей подбородок. Соленый. По лицу лились слезы. Но жалости в его глазах не было. Это были галаз не мужа, а чиновника. Функционера. Жесткого и жестокого. — Ты меня поняла? Еще более с нажимом. И в голосе и в руке. — И чтоб я больше такого контента у тебя в телефоне не видел. Ты. Меня. Поняла?