Разумный выбор

— Скажи им, что я заболела. Вся. Ушиб всей бабки. Этери закрылась в ванной. И вышла оттуда только после того, как хлопнула входная дверь и машина Эда выехала со двора. Дыхание уже не сбивалось. Она приложила к красному пятну, которое наливалось на предплечье кусок льда. Лед везде. Вспомнила она Данино раннее. Хорошие были времена. И занимались они тогда только выяснением кто кому кто. Не то, что сейчас. Было о чем подумать. Она вспомнила Новогорск. Она вспомнила их неловкие реверансы друг перед другом. Программные идеи, которыми они пытались разговаривать, чтоб сказать друг другу то важное, что было сказать словами через рот страшно. И стыдно. И первый их поцелуй. И первую их ночь. И вторую. И третью. Она все помнила. И то, как он стал дистанцироваться. И то, чем закончилось все. И агонизирующие ее неловкие попытки найти зацепку, чтоб восстановить любовь. А все рушилось, как карточный домик. Какая-то сплошная Agony suite получалась с этими повторными попытками реанимировать отношения. Она села в большой нарядной гостиной и расплакалась. Было как-то очень горько. Тоскливо. Щемяще обидно. Оттого, что только чуть приоткрыла душу, а туда опять плюнули. И такая ее злость взяла. И за разбитую судьбу. И за разбитые мечты. И за разбитый телефон. За все, что не целое. На них всех. Всех ее мужчин. Ну почему, каждому из них, надо было непременно хрюкнуть в ее жизни. Почему без этого никак? Почему она не свинячит там, где живет и с тем, с кем живет? На ее слезы взирали десяток ее. И казалось, все, независимо от эмоций застывших на картинах, рыдали вместе с ней. Эти портреты и рисунки были каждой из ее граней. Разностью ее воплощений. И единством ее чувств. Долой чувства. Нельзя жить ними. Жить надо разумом. Чувство Этери подсказывало — беги. Разум — останься и разговаривай. Что толку задавать эти вопросы в никуда и обижать себя отсутствием ответа. Разумно будет задать их тому, кто сможет на них ответить. Разумно разговаривать. Эд вернулся рано. Часа через три. Учитывая только то, что на дорогу уходило как минимум по часу в каждом направлении, он вообще, практически на мероприятии не присутствовал. А учитывая время на покупку цветов и нового мобильного, так он там только отметился. Вернулся и сразу же упал ей в ноги. — Прости меня. Она сидела неподвижным столпом с прямой спиной. Он пред ней стоял, лежал на коленях и бил поклоны. Истязал себя. Клял. Винился. — Гнев. Ярость. Я их ненавижу. А они прорываются из меня. Прости меня. Я когда выхожу из себя, не управляю собой. Прости меня. Я перешел грань. Прости меня. Мне тяжело. Это держать в себе невозможно. Он плакал у нее в ногах, как мальчишка. Как тот мальчишка, за которого он сейчас живет и смотрит на мир его глазами. Теперь она, как он часами ранее, была над ним. Взяла его за подбородок и посмотрела в глаза. — Эд…почему у тебя такие страшные глаза? Эд…почему я тебя боюсь? Я не хочу тебя бояться. Я хочу тебя любить… Так как ты умеешь меня любить… Эд, почему? Расскажи мне? Что у тебя внутри? Он ей рассказал все. Рассказ был длинным. Он никому о себе раньше не рассказывал. И о детстве. И об Измайловских. И о машинах. И о планах-схемах. И о ней, когда и как она появилась в его жизни. И зачем. И как это сломало его в обратную сторону, перевело со сторона зла. И как она заступила ему весь мир, когда он ее единожды познал. И больше дышать без нее не смог. Пока она его сейчас за собой не поманила. Они не зажигали свет. И не повышали голос. Он ей рассказывал все. Она взяла подушку и села на холодный пол рядом с ним, обняв его своими длинными ногами. Он ей уже шептал на ухо. Самое важное. Самое сокровенное. То, о чем делиться никогда и ни с кем не планировал. Искалеченная жизнь это ужасно. Но нельзя. Нельзя множить цепочку зла далее. Надо выбросить всю тьму из своей жизни. Она из него сейчас выходила солеными слезами, смешиваясь с ее влагой на щеках. Щека к щеке. Ладонь в ладонь. Вот только сейчас рождалась семья. Только сейчас появлялось доверие. Губы продолжали шептать в ухо финал рассказа. Надо бороться со злом. В себе. Надо учиться управлять своим гневом. Яростью. Ненавистью. — Этери, помоги мне… Взгляд был отчаявшимся и безнадежным. Сломленным. Он для этого его и прятал за очками. Потому, что без очков было еще страшнее. Было как в реальной жизни. А там все ужаснее, чем в рассказах. Она прикрыла его веки. И легко поцеловала своими теплыми губами. В тот миг она была теплой и любящей. Той, которой ему ее так не хватало. Когда слова закончились она его обняла крепко в себя и качала, как мать ребенка. Она была его Королевой-матерью. Королевой-женой. И Богиней. Не переставала быть. Но божество должно быть далеким и безмолвным. Тогда каждый в его уста вкладывает свою аргументацию, почему и чему он молится. Богиня говорящая и близкая перестает такой быть. Ей не хочется молиться. Ее хочется свергать. Чтоб доказать и себе и всем вокруг, что ты не хуже божества. Что ты такое же божество. Равное. И уже засыпая, он ей сказал тихо в самый завиток ушка: — Я и сам в ужасе от того, что происходит. Но я не вижу другого способа нам выжить кроме того, чтобы соглашаться со всем.