l'altra dimensione: extra

Между ними не остаётся ни миллиметра свободного пространства, объятия такие крепкие, а поцелуй настолько сладкий. Виктория путается пальцами в его длинных волосах, и они, на удивление, ощущаются на коже как лёгкий шёлк, — вероятно, одна из самых нежно приятных вещей, которые ей доводилось испытывать. И это так целомудренно, что даже становится смешно. Они с Итаном целуются на кухне у неё в квартире, они одни, но всё происходящее не интимно и даже не располагает к продолжению. Ей просто нравится вот так стоять у плиты, ждать, пока в турке закипит кофе, и медленно целоваться под тихое шкварчание яичницы на сковородке. Это очень уютно и тепло, с Итаном всегда так, — им не нужны лишние слова, чтобы понимать друг друга, он сам предпочитает молчать и неосознанно учит этому её. — Подгорит сейчас, — он отрывается от её губ, но кладёт ладонь на бедро. Итан хорошо готовит, и в его исполнении даже простая яичница получается изысканной, по крайней мере, Виктории так кажется по сравнению с тем, чем она питается обычно. И в такие моменты она всегда отдаёт свою кухню в его распоряжение. Итан разливает кофе по чашкам и выкладывает на тарелки яйца. Сейчас они сядут за стол в лёгком аккомпанементе какой-то летней баллады по радио, пожелают друг другу приятного аппетита и будут долго неспешно завтракать, потом начнут собираться, время от времени перекидываясь отвлечёнными фразочками, заберут её машину с парковки и поедут в студию. Её обычная утренняя рутина, разделённая время от времени на двоих. К своему ужасу, Виктория ловит себя на мысли, что они похожи на женатую много лет пару, и это, на самом деле, не плохо, даже приятно, ей нравится это ощущение, но сегодня ей хочется немного больше веселья, чем обычно. — Знаешь, — начинает она, поджимая губы, — я очень голодная. — Знаю, поэтому и готовлю. Сейчас сядем за стол. Он даже не отрывает свой взгляд от багета, который разрезает на тонкие ломтики, чтобы потом выложить на тарелку. Потом намажет масло, сверху — джем, клубничный или малиновый, иногда, в особо радостные дни, вместо джема шоколадная паста, ничего не меняется. — Нет, ты не понял, Итан. Я голодная. Она выделяет последнее слово, и он, наконец, оборачивается с тихим вздохом. — Вик, что ты?.. — К чёрту эту яичницу, иди сюда. Она забирает у него из рук нож для хлеба и небрежно откладывает в сторону, руки обвивают крепкую мужскую шею, и она снова целует его, на этот раз крепче и напористее, чтобы ему и самому стало жарче. Сначала он не отвечает, но сто́ит помять пальцами кожу на шее прямо под линией роста волос там, где красуется сердечко со стрелой, такое же, как у неё самой, как он выдыхает и возвращает руки ей на талию, несильно сжимая. Его возбуждает, когда трогают шею и волосы, Виктория обнаружила этот факт совершенно случайно, — когда они сидели втроём с Томасом и смотрели футбол, а в итоге это закончилось кончившим в бельё Итаном и шеей Томаса, покрытой сильными засосами. Впрочем, так часто стали заканчиваться их совместные вечера. Она узнала вообще много всего интересного про их тела, и теперь этим можно было пользоваться. Сжать пальцы, провести ногтями по шее вниз, до самых лопаток, и снова вверх, оставив на коже бледные полосы, — восхитительно, потому что Итан мычит в поцелуй, и его дыхание спешно учащается. Даже можно почувствовать сквозь лёгкие штаны, как напрягается его член, прижимаясь к её животу. Потому что, хоть Итан никогда и не признается, но Виктория знает, он просто обожает, когда она так делает. Он гладит её по спине, иногда спускаясь ладонями вниз. На ней тонкая коротенькая ночнушка и очень маленькие трусики, прикрывающие только все стратегически важные места, почти выставляя ягодицы напоказ, и он сжимает их, в отместку впивается пальцами в мягкую плоть, когда Виктория, дразня, кусает его за губу. Ночнушка оказывается задранной до пояса слишком быстро, она шёлковая и приятно скользит по телу, трётся между их телами с тихим шелестом, но, если честно, от неё хочется уже как можно скорее избавиться. А ещё больше хочется сжать ладонью чужой возбуждённый орган и заставить его обладателя стонать. Она почти делает это. Проходится рукой по натренированному плечу, хватает Итана сначала за пояс штанов, а потом оттягивает их и просовывает руку внутрь. На нём бельё, и Виктория фыркает в поцелуй. Она надеялась, что её будет ждать сюрприз. Она очень хочет сделать это, заставить его кончить, возможно, хочет даже сильнее, чем кончить самой. В голову даже приходит мысль встать на колени и отсосать ему, о да, это было бы великолепно, утренний минет на кухне в солнечных лучах самого светлого времени дня, она готова поспорить, что такого у него ещё не было. Но всё летит к чёрту, когда Итан перехватывает её руку, почти пробравшуюся под резинку трусов, и крепко удерживает запястье. Снова. Он снова не даёт ей прикоснуться к себе. Их общая во всех планах, перебравшаяся на новый уровень, жизнь длится уже пару месяцев, и они успели перепробовать много всего, но она до сих пор ни разу не занималась с ним полноценным сексом, потому что он не позволяет ей этого. И это ужасно бесит. Она почти рычит, разрывая поцелуй, нахмурив брови. — Какого чёрта, Итан! Он затыкает её поцелуем, на этот раз с напором перехватывая инициативу. Быстро проскальзывает пальцами по бедру, прижимает их к промежности через бельё. Виктория дёргается. Это приятно, очень. Но это не то, чего она хотела, не то, ради чего всё это затеяла. А он снова просто увиливает, не предоставляя ей свободу действий. Это нечестно. Нечестно, что ему можно всё, а ей ничего. Нечестно, что из них двоих всегда только она получает удовольствие. А может, Итан из тех извращенцев, которые предпочитают смотреть? Все мысли вылетают из головы, когда по клитору проскальзывает палец, собирая по складкам выделившуюся влажность. Ладно, да, она возмущается, но не может не признать — Итан хорош. Он всегда знает, где нужно нажать, где выкрутить, и куда лизнуть, чтобы заставить её саму насаживаться на его пальцы. И эта функция не пропадает даже когда он с парнями: он знает, что делать и с ними, и из них четверых именно Итан, пожалуй, самый востребованный, если хочется просто развлечься и получить простую разрядку, как бы это ни звучало. Его губы смыкаются на её шее под линией челюсти, а уже через секунду Виктория ощущает их под ключицей. Свободной рукой он смахивает с её плеча тонкую бретельку ночнушки, и та из-за своего свободного кроя одним краем скатывается вниз, почти оголяя одну грудь, и Итан после пары поцелуев в плечо тянет её ещё немного ниже, проводит губами по верху груди, медленно, и также медленно его пальцы двигаются внизу, кружа около входа, и время от времени проскальзывая внутрь одними кончиками, но, не касаясь достаточно. Он так и не входит в неё, пару раз раз проводит мокрыми фалангами по самому чувствительному месту, но не более, застывает, и Виктория бесится ещё сильнее. Он дразнит её? Сначала противится, потом перехватывает всё в свои руки, а теперь и вовсе останавливается, гадёныш. Но это ненадолго. Она понимает, что ей придется ой как несладко, когда он лижет сосок, немного прикусывает, слегка оттягивая штанку пирсинга, и в это время медленно опускается на колени. Не сложно догадаться, зачем, и это окончательно идёт в разрез с её планами. Не то чтобы она против, упаси Боже, конечно нет, но он снова делает всё лишь для неё. Им определённо точно пора обговорить этот вопрос, но как-нибудь потом, не сейчас. Потому что сейчас Итан встаёт на колени, присаживается и целует её в живот. Это тепло, нежно и немного щекотно, и оно могло бы быть милым и даже очаровательным, не будь настолько горячим, что внутри, прямо под тем местом, где горят на её коже его губы, возникает нетерпеливое тянущее чувство. Она определённо хочет большего, но какая-то частичка упрямства встаёт поперёк горла. Виктория опускает руку на его плечо, чтобы оттолкнуть, но он впивается зубами в бедро, и сил на это не остаётся. — Ох, Итан, не на... — Тихо! — бесцеремонно перебивает Итан. Рука мягко пробирается под колено и, он рывком закидывает одну её ногу к себе на плечо. Взгляд снизу вверх, исподлобья, и Виктория тушуется, неожиданно ощущает, как краснеют щёки. Он командует, а она ведётся. Снова. А потом использует её же орудие против неё: — Я голодный. Виктория почти взвизгивает, когда он крепко прижимается губами к её белью. Приходится схватиться за столешницу, чтобы ноги не подкосились. Рука задевает стоящую рядом кружку, и та со звоном переворачивается, но Виктория не слышит вообще ничего, в голове только гул, потому что внизу происходит что-то невообразимое. Язык Итана проходится по клитору сквозь тонкую намокшую ткань, это остро, но преграда мешает почувствовать всё до конца, и Виктория хнычет, неосознанно толкаясь бёдрами вперёд, ближе. Итан всегда отлично контролирует всё вокруг, и даже в такие моменты умудряется держать в руках не только себя, но и партнёра, и даже и двух, и трёх одновременно, и это удивительно, Виктория не понимает, как это возможно, когда она сама сходит с ума, теряя себя даже от таких простых ласк. Он делает это медленно, неспешно, как будто нарочно хочет растянуть момент, и так и не прикасается напрямую. Виктория матерится сквозь зубы, зажмуривается, и только в этот момент Итан, наконец сдвигает пальцами неприятно прилипшее к коже бельё и задирает её ногу на своём плече выше, сильнее раскрывая перед собой половые губы. Взгляды пересекаются, и в его чёрных от возбуждения глазах пляшут чертята. Спину Виктории выгибает, она почти ложится на столешницу, стоит Итану повторить то, что он делал до этого, но уже с максимальным контактом, и чуть посасывая. Бёдрами толкаясь вперёд, Виктория впивается пальцами в край столешницы, и запрокидывает голову, а из горла вырываются не то стоны, не то хрипы. Ладно, чёрт с ним. Пусть делает, что хочет, в следующий раз она отыграется, и не как обычно, а уже точно. Сквозь губы прорывается: — Бо-о-оже... Итан вопросительно мычит, и этот звук вибрацией отдаётся в самом чувствительном сейчас её месте, а дальше — буквально распространяется по всему телу, до тряски в конечностях. Виктория понимает, что становится слишком жадной, когда ловит в своём смазанном сознании мысль, что он просто обязан войти в неё. Хотя бы пальцами, может даже языком, а в идеале, конечно, взять, развернуть, нагнуть и отыметь, вжимая в эту единственную сейчас опору в виде столешницы. Она даже говорит ему об этом, готовая начать умолять, но не теряет гордости, всё ещё пытаясь командовать. И он подчиняется, но, конечно, снова не так, как она жаждет, а всего лишь погружает внутрь язык, вылизывает, будто выпивает всю естественную реакцию тела, и Виктория всего лишь оказывается на грани оргазма, чувствуя, как скапливается в животе, спускаясь всё ниже и ниже, разрастается плотный комок, и ей так отчаянно хочется, чтобы он поскорее разорвался. Но в тот момент, когда она чувствует, что вот-вот, ещё секунда, и наступит оргазм, Итан, она готова поспорить, ухмыляется, и резко отрывается от своего занятия. Сбрасывает с плеча ногу Виктории и снова вырастает перед ней крепкой фигурой. Она так и полулежит на столешнице, тяжело дыша, в перекошенной ночнушке и с хлюпающей влажностью между ног. Она не может поверить, что он просто взял и перестал, просто остановился в самый главный, самый долгожданный момент, вот так бросил её, и теперь стоит, как ни в чём не бывало, еле заметно ухмыляясь, возвращается к остывшей яичнице. Виктория в прострации смотрит в пустоту, не в силах пошевелиться от переизбытка неслучившихся ощущений, и обескураженная его наглостью. Итан наклоняется, заглядывает ей в глаза и улыбается своими блестящими губами, облизывается, и она готова поспорить, что на его влажных губах блестит её собственная смазка. Самым безобидным голосом, каким только можно в такой ситуации, он добавляет: — Спасибо, я наелся. Какого хрена?!