Воплощённое отчаяние

      Парень нервно сжимает руки, смотря в окно автобуса. Он немного промок, пока бежал до остановки, капли воды стекают с пряди отросших волос вдоль скулы. Марк не верит в Бога. Никогда не верил и не думает, что уверует, куда бы его не завернула судьба. Слишком простой, банальный, примитивный концепт, не более. Он с презрением относился к людям, отдававшим всю свою жизнь служению обыкновенному выдуманному образу, с непониманием слушал речи о поддержке и милосердии Всевышнего. Когда умерла Лоурен, Марк не мог ничего делать. Лежал в пустой кровати и скулил в подушку, пытаясь заглушить невыносимую боль, смог подняться только на третий день. В доме царил траур, что лишь сильнее сковывал парня. Его тело было сжато в тиски, голова сплющена под прессом. Он играл спокойствие и тоску, но, стоило ему пройти мимо комнаты умершей сестры, в его горле снова вставал ком, и ноги подгибались. Её больше не было. Жизнь разломилась. Раскололась на две половинки беззаботного «до» и отчаянного «после».       Он уходил в работу. Устроился в кафе, чтобы шум мира и другие люди заглушали пустоту в душе и шум в голове, но в итоге в незнакомцах видел её. Он исчезал в алкоголе. Пил, не просыхая, неделю, но потом обнаружил себя беспомощным и омерзительным, с бьющейся в голове мыслью «ей бы это не понравилось». Он находил себя в учёбе. Изучал астрономию и физику, не спал ночами, решая задачи, но бессмысленность происходящего съедала его изнутри. Он пробовал наркотики. Трава и психотропы лишь навеяли больше воспоминаний, и Ранбу избавился от этого. Не помогло. Тогда мама, теряющая своего второго ребёнка, не выдержала и посоветовала поговорить с Богом. Сначала он смеялся. Смеялся до слёз в уголках глаз. Глупость. Безрассудство, исходящее от страха и отчаяния. И что же сейчас? Он выходит из автобуса и глупо глядит на возвышающееся перед ним здание. Он не верит, что действительно делает это, пока не оказывается внутри. Чужой тихий плач раздаётся эхом, отражается от витражей, разносится по всей церкви, проникает через арки, принимая облик песни. У Марка сжимается сердце. Он садится на самую дальнюю лавочку, сначала рассматривая людей внутри. Две женщины, сидящие рядом друг с другом, тихо синхронно шепчут, судя по всему, молитву. Через два ряда от них справа сидит пожилая женщина, чей плач так очаровал и разбил парня. Ему приходится прищуриться, чтобы рассмотреть силуэт прямо за первой скамьёй, но видит лишь черты острых плечей и немного лохматые волосы. Марк трясёт головой, вспоминая, зачем он здесь, и пытается сосредоточиться на мыслях.       Марк знает молитву. Одну. Учил её, будучи совсем ребёнком, — мама заставила, хотя сейчас она часто говорит, что тот всё детство интересовался религией. Может, судьба привела его сюда, кто знает. Он начинает шептать давно заученный текст с жалкой надеждой откопать в себе хоть какое-то чувство, но не находит ничего. Тяжело вздыхая, он поднимается, жалея потраченное впустую время. Парень последний раз оглядывает присутствующих людей, но в этот раз — с искренним непониманием. Как они могут изливать свою боль несуществующему старцу? Как они могут открывать все потайные уголки своей души вымышленному образу? Он ловит себя на мысли, что завидует. Завидует их слепой вере, завидует, что они нашли себя хотя бы в чём-то. Он совершенно по-детски завидует. И ему почти мерзко от самого себя. Он выходит из церкви с мыслью, что больше никогда сюда не вернётся. Через три дня он снова открывает массивные двери.       Ему больно. Эта боль сковывает всё тело, заставляя просыпаться средь ночи от очередного кошмара. Он находит себя заснувшим в комнате Лоурен и понимает, что ему нужна помощь. Мама за завтраком лишь сочувствующе гладит по волосам и говорит, что он должен хотя бы попытаться убежать от заполняющей его пустоты и сжигающей изнутри вины, обратясь к Богу. Марк сдаётся с тихим «возможно, это поможет».       Он ни на что не надеется, когда снова садится на то же место, что и в прошлый раз. Закрывает глаза и тяжело вздыхает. Внезапно, слова льются из него потоком. Он безумно шепчет всё, что раздирало его грудную клетку прошедшие два месяца: говорит об уничтожающей вине, о жалком стыде и одиночестве, о боли. Он говорит, что скучает. Он говорит, что ему не хватает его сестры. Он говорит, что злится и хочет, чтобы всё это оказалось глупым сном. Марк распахивает глаза, когда совсем рядом слышатся слишком звонкие шаги, эхом разносящиеся по церкви. Стыдливо вытирая мокрые щёки, он видит лишь всё тот же силуэт с острыми плечами и взъерошенными волосами. Лишь на миг он замечает чужое лицо, освещаемое красным, синим и жёлтым светом витражей, такое спокойное и умиротворённое. Марк приходит в себя только через пять минут. Когда он едет домой, думает лишь о том, что его мама была права.

<…>

      Марк ходит в церковь каждую неделю. Во вторник и в пятницу, ни разу не изменяя себе. Каждый раз он видит новых людей, иногда больше, иногда меньше. Однажды подумав, насколько шумно в голове у Бога, если он правда слышит каждого обращающегося к нему, он получил возмущённый взгляд старика, сидящего перед ним, за тихую усмешку, которая сорвалась с его губ. Марк задумывается о том, сколько боли есть у людей, сколько несчастий послано каждому, но верующие всё ещё не возненавидели своего Спасителя, являющимся одновременно их палачом. Преданность, подобно собачьей. Он насмехается над бесхребетностью окружающих его людей, так отчаянно молящихся простому образу в их голове, а потом сам перерывает свои внутренности, выплёскивая всю боль в пятиминутном монологе. Уходя очередным вечером, он привычно оглядывает помещение, натыкаясь на лохматую макушку на первой скамье. Парень не может понять, чем его так зацепил незнакомец. Придя в следующий раз, он замечает, что только этот парень ни разу не плакал.       Марк стоит на улице, рассматривая незажжённую сигарету меж своих подрагивающих пальцев. Он не знает, что он делает и зачем, не знает, правильно ли поступает, но понимает, что отступать глупо, когда из здания наконец выходит тот, кого он так долго ждал. Марк прячет сигарету в карман, вылавливая беглую улыбку уходящего парня. Он не может вымолвить и слова, лишь смотрит ему в след.       Ещё через неделю он набирается смелости, хватая уходящего человека за локоть. Пара зелёных глаз смотрит непонимающе и выжидающе.       — Привет.       — Здравствуй.       У Марка подгибаются ноги от столь спокойного голоса. Чужие непослушные волосы прячут заинтересованный взгляд, у него искусанные губы и лёгкая щетина.       — Понимаю, это странно, но ты не хочешь…       — Могу попросить сигарету?       Марк хмурит брови, но достаёт из кармана пальто пачку сигарет, протягивая собеседнику.       — Как ты узнал, что я курю?       — Я видел, как ты мнёшь несчастную сигарету каждый раз, выйдя из церкви, — парень усмехается, рассматривая Марка. — Я слышал, как ты молился.       Он вздрагивает.       — Да, но я толком не знаю, как. Просто… говорил с Богом.       — Тебе не нужно следовать каким-то глупым теоретическим правилам, чтобы разговаривать с кем-то, — незнакомец кладёт одну руку на его плечо, держа зажжённую сигарету в другой. — Бог всегда услышит тебя.       Парень отстраняется от него и разворачивается на пятках. Уже в спину Ранбу кричит отчаянное:       — Меня зовут Марк!       … чтобы услышать задорное:       — Встретимся, Марк.

<…>

      — Куда ты так торопишься?       Марк застывает в прихожей, зашнуровывая кеды. Прошёл ровно месяц с начала его похождений в церковь. Ему почему-то стыдно признавать, что бессмысленные разговоры ни капли не помогают ему. Он не понимает, как кому-то удаётся заполнить удушающую пустоту в своей душе верой, он знает лишь, что с таким же успехом он мог бы сходить к психотерапевту. Единственной гнусной причиной того, что он раз за разом возвращается, являются те короткие диалоги ни о чём с оставшимся безымянным парнем — однажды Марк спросил его имя, но в ответ получил лишь «не всё ли равно?».       — Я в церковь. Просто… автобус не так часто ходит, — он нагло врёт в попытке не выдать, что хочет подольше понаблюдать за неизвестным. Даже в церкви он умудрился найти выгоду. Даже в церкви он придаётся глупой похоти. Смешно.       — Оу… не знала, что ты так быстро поменяешь своё мировоззрение, — женщина смотрит на своего сына задумчиво, облокотившись на стену.       — Я в процессе, — и обезоруживающая улыбка.       Марк надевает своё тёмно-серое пальто и закидывает на плечо наспех собранный рюкзак. Бросив беглый взгляд на зеркало, которое он так усердно избегает, он встречается с худощавым лицом, острыми скулами, щетиной и синяками под глазами, так ярко выделяющимися на бледной коже и так точно подчёркивающими серые глаза. Выглядит жалко, и Марк вспоминает, почему стал бояться смотреть в зеркала. Не хочется лишний раз вспомнить, в какую яму ты себя загнал. Не хочется лишний раз вспомнить, почему ты валяешься в этой яме.       — Солнышко, а тебе… правда помогает? — мама закидывает полотенце, которое всё это время перебирала в руках, на плечо и аккуратно касается его спины.       — Да. Да, мам, — и ему почти не стыдно так нагло врать в чужие столь ласковые глаза.       Женщина улыбается и смазано целует в висок, вставая на носочки. У него в горле застывает ком. Она не заслуживает видеть, как второй её ребёнок медленно уничтожает себя. Она не заслуживает осознавать его беспомощность. Марк быстро отворачивается, чтобы скрыть от взгляда матери свои заслезившиеся глаза, и вылетает из квартиры, бросив тихое «скоро буду».       Он не смотрит под ноги, когда идёт от автобусной остановки, — его увлекает небо. Далёкое и безучастное. А если там правда кто-то есть? Если это он, Марк, был идиотом всё это время? Он недовольно фыркает. Бред. Тёмное серое небо говорит ему лишь, что снова пойдёт дождь. Он заходит в церковь.       Людей сегодня больше, чем обычно, но его излюбленное место по-прежнему не занято: все толпятся спереди, прямо как в театре или на каком-то концерте. Он по выученной привычке высматривает знакомую макушку, дыхание уже сбивается, но вот он вылавливает в толпе уже почти родную копну волос и спокойно выдыхает. Марк закрывает глаза и глупо улыбается. Этим вечером он приглашает парня в бар. Этим вечером он узнаёт, что его зовут Тоби.       — Зачем ты приходишь в церковь каждый день?       — В каком смысле? — Тоби отпивает свой апельсиновый сок.       — Ну, знаешь, ты с первого моего посещения мне запомнился. Церковь — это же некое воплощение отчаяния, — он ловит то ли насмешливый, то ли заинтересованный взгляд и спешит объясниться. — В плане, там все плачут, молятся за спасение душ своих родных, всё такое, а ты… просто сидишь там и молишься.       Тоби смеётся. Марк непонимающе смотрит на него.       — Я разговариваю с ним. Ну, не конкретно с Иисусом, скорее, со своим безликим Богом, — он ставит стакан с оранжевой жидкостью на стол и поворачивается к собеседнику. — У каждого человека своё представление о Боге. У каждого он свой. Религии — полнейший бред, а теперь извини, — он поднимается со своего стула, — мне надо отлить.       Марк провожает его взглядом до самой двери, задумчиво кусая губы. Спустя пять минут парень возвращается и оставляет за себя деньги на барной стойке, игнорируя тщетные попытки Ранбу заплатить за него.       — Увидимся во вторник, Марк, — и он целует его в щёку. Невесомо и обыденно.       Парень глупо улыбается, смотря перед собой. Тоби правда выучил, когда он приходит в церковь?

<…>

      Они общаются каждый раз, когда Марк приходит молиться. Парень порывается проводить Тоби до дома, и тот, на удивление, спокойно соглашается без лишних раздумий. Он кажется ему загадочным и слишком далёким, наверняка у него в голове целые галактики. Парень особо не рассказывает о себе, если его не спрашивать, поэтому их беседа перерастает в подобие допроса. Марк узнаёт, что Тоби живёт один да и, судя по всему, друзей у него тоже особо нет, он предан своей вере, но порицает религию.       — А что насчёт тебя? Почему ты разговариваешь с Богом?       Марк смотрит себе под ноги и неосознанно сжимает кулаки в карманах пальто, возвращаясь мыслями к Лоурен. Он ожидал такой вопрос, но воспоминания никогда не станут бить слабее.       — У меня умерла сестра. Мама говорит, вера помогает заполнить… эту пустоту внутри меня. Я атеист. Был и остаюсь. Пытаюсь найти хоть что-то, но, кажется, пока что эти разговоры бессмысленны. Я не чувствую, что меня слышат, не чувствую, что кому-то… не всё равно на мою боль.       Он ощущает, как за локоть его кулак вытаскивают из кармана, выпрямляют пальцы и ласково гладят ладонь. Он часто моргает, внезапно понимая, что сказал больше, чем хотел. Больше, чем нужно. Больше, чем он сам знал.       Тоби смотрит на него с искренней улыбкой, с такой чистой, с какой смотрит лишь всепрощающая мать. Наверное, так выглядит милостивый Всевышний.       — Он слушает тебя. Просто ему нечего тебе сказать.       Марк подаётся вперёд впервые без лишних тревожных мыслей. Чужие губы обветрены и немного кровоточат, он целует его с упоением и трепетом, с жалкой надеждой, с которой утопающий хватается за протянутую руку. Тоби безучастно кладёт ладонь на его грудь, немного отталкивая. Марк чувствует, как идёт ко дну.       — Мне пора уходить, Марк. До встречи.       Он думает, что, если Бог есть, ему всё равно. Он думает, что, если Бог есть, он невероятно жесток. Этой ночью Марк впервые за прошедший месяц плачет, обнимая старого плюшевого медведя Лоурен.