Воплощённое отчаяние

      Потрёпанные стены, обветшалые арки, скрипучая скамья. Ничего не меняется. Лишь надежда, кажется, исчезла из его серого безучастного взгляда окончательно. Марк тяжело вздыхает и закрывает глаза, опираясь локтями на колени.       — У меня закончились слова. Все мои мысли привели меня в тупик, хотя я тщетно и пытаюсь выбраться, отрыть что-то новое. Я всё ещё задыхаюсь от этой пустоты внутри. Когда я впервые сюда пришёл, я надеялся… обрести хотя бы этот жалкий покой. Я не молился за упокой её души, я лишь хотел перестать чувствовать это разъедающее одиночество. Я хотел найти что-то, сам не знал, что. И я встретил его. Вы с ним похожи своим безучастием, — Марк хмыкает и делает небольшую паузу, собираясь с мыслями. — Если меня слышит хоть… хоть кто-то, ответь: за что? Почему ты забрал её? Почему ты оставил от неё лишь пустоту и такое никчёмное отчаяние? Я надеюсь, Бога нет. Я не хочу разочаровываться в этом мире окончательно. Не хочу понимать, что всепрощающий отец оказался жестоким уебаном.       Он чувствует, как с его ресниц капают раздражающие слёзы. Зло вытерев щёки, он открывает глаза и поднимается со своего места, не смотря вперёд. Ноги сами выводят его из церкви. Прощание с Богом выдалось гнусным. Он задыхается от отчаяния и садится на бордюр. Его руки дрожат, когда он, рыдая, закуривает. Из церкви кто-то выходит.       — Марк?       О нет.       — Привет, — парень выдавливает из себя улыбку и поднимает взгляд на напуганного собеседника.       — Я услышал, как ты выбежал… всё в порядке? — он что, правда обеспокоен? Смешно.       — Да, всё хорошо, — Марк поднимается с земли и отряхивает своё пальто, проходя мимо парня в коричневом растянутом свитере. — Я не приду больше. Прощай.       — Почему? — его хватают за локоть. Не надо. Не останавливай меня, дай мне уйти.       — Мне больше не о чем разговаривать с Богом. Не надо было мне сюда вообще приходить.       Он вырывается из чужой цепкой хватки и плетётся своей дорогой до остановки, уже видит свой автобус, когда его ловят за кончики пальцев и разворачивают на себя.       — Ты нравишься мне. Не хочешь ко мне?       Марк давится воздухом. Его убивает отчаяние, он разбит, он хочет домой, он хочет остаться в одиночестве. Зачем он делает это? Что им правит? Почему он так жесток? Марк только всё для себя расставил по местам. Тоби питается его болью.       — Что же ты делаешь со мной? — скорее самого себя спрашивает парень, закрывая красные от слёз глаза. Он не видит, что Тоби победно улыбается.       Они вместе идут до дома парня, — идёт Тоби, Марк глупо плетётся за ним, — вместе заходят в мрачную пустую квартиру, вместе пьют чёрный крепкий чай. Марк даже не успевает рассмотреть чужую квартиру, когда его со спины обнимают нежные руки. Марк хочет заскулить от боли, разлитой рекой в его груди, когда Тоби целует его в шею и толкает в сторону своей комнаты. Он не знает, что ему нужно, но послушно выполняет всё, чего требует парень. Марк забывается. Забывается, чтобы утром стыдливо смотреть на синяки, разбросанные по его шее и плечам. Он стыдливо надевает чужой свитер, оказавшийся ему как раз, но его стягивают и кидают на пол.       — Не одевайся. Мне нравится изучать твоё тело, — Тоби не улыбается, его глаза пустые.       Он не знает, почему, но остаётся у Тоби на несколько дней. Они трахаются до боли во всём теле, а потом Тоби ласково гладит и зацеловывает мелкие засосы, прося не уходить. Они почти не разговаривают. Бессмысленные диалоги переходят либо в бессвязное нытьё одного, либо в восторженные речи о Боге второго, они лишь бесконечно касаются друг друга. Марк не спрашивает, может ли он пожить у него, а Тоби не прогоняет. Только даёт парню дубликат ключей от квартиры. Днём каждый занят своими делами: один возвращается домой и помогает матери по дому, второй… Марк не знает. Наверное, исчезает на весь день в церкви. Однажды Ранбу, правда, нашёл коробку с кучей альбомов, исписанными зарисовками, но, когда он сказал об этом Тоби, тот только разозлился и ушёл на весь оставшийся вечер. Когда после очередной ночи, проведённой вместе, Марк запирается в туалете и плачет от нахлынувших воспоминаний, Тоби открывает дверь и смотрит на него, пугая своим поведением.       — Не прячься. Ты невероятно красив, когда разбит.       Они вместе ужинают. Марк раскладывает по тарелкам пасту, которую сделал сам, а Тоби открывает вино. Попытка завязать диалог сводится к очередному рассуждению о вере, и Марк, тяжело вздохнув, перегибается через стол и затыкает его поцелуем. Но Тоби не отвечает. Его взгляд вдруг становится пугающе безжизненным, когда парень залезает на его колени и пускает руки под чужую клетчатую рубашку. Марк усыпает поцелуями его шею, пытаясь выбить из его головы все ненужные мысли и услышать хотя бы стоны удовольствия, но тот продолжает, лишь речь становится больше похожей на мычание.       — … хочу сделать что-нибудь. Что-нибудь для него, в его честь, но пока… — он отворачивает голову в бок, — не особо получается, у меня нет прототипов, чтобы творить, да и сил.       — Почему? — Марк искренне пытается казаться заинтересованным в диалоге, а не в чужих ключицах.       — Ты забираешь у меня всё, — и его лениво отталкивают, вынуждая слезть с чужих коленей на пол.       Марк непонимающе смотрит снизу вверх, по привычке закусывая нижнюю губу, но Тоби, кажется, теряет к нему всякий интерес и осушает бокал с вином, поднявшись на ноги.       — Мне нужно в церковь, уберёшься тут?       — Опять? Ты только оттуда. Пропадаешь там… целыми днями. Вот Бога своего и трахай тогда, — Марк даже не скрывает обиду, поднимаясь с пола и поправляя свою одежду. Он не смотрит на собеседника, лишь принимается покорно убирать посуду, кусая внутреннюю сторону щеки. Он надеется, что его слова кольнули его. Он надеется, что Тоби всё поймёт и останется дома. Но он слышит лишь «я был не в церкви» и хлопок входной двери минутой позже. Этой ночью Марк засыпает один.       Так длятся дни. Тоби пропадает чёрт знает где, но возвращается лишь под вечер, уставший и воодушевлённый, но к Марку не подходит. Священник, служащий в той церкви, говорит, что он не появлялся там уже неделю.       — У тебя такие руки… — Марк сидит на полу, положив подбородок на бедро парня, сидящего на стуле за своим рабочим столом. Он улыбается и, как котёнок, играется с чужими пальцами, прислоняясь к ладони своей щекой, пока Тоби что-то пишет в своём блокноте. — Сухие… — он хмурится, осознавая, что он сам сейчас сказал. Немного отодвинувшись, он принимается разглядывать его кисть.       — Мм? Что? Ты что-то сказ… что ты делаешь? — Тоби наконец переключает на него своё внимание, вскидывая брови.       — Говорю, руки у тебя сухие… — он хмурится.       — И?       — У тебя всегда они были очень ухоженные и… гладкие. Я даже думал, что ты кремом каким-то пользуешься специально… — сверху раздаётся равнодушный смешок, — и ногти у тебя странные. Что ты… где ты пропадаешь каждый день? — Марк возмущается и встаёт на ноги, расставляя руки по обе стороны от своего любовника, не давая возможности уйти от разговора.       — Боже правый, о чём ты говоришь? — Тоби поворачивается к нему, и Марк впервые замечает, как сильно тот изменился. При тусклом тёплом свете настольной лампы его зелёные глаза, горевшие когда-то малахитом, выглядят тёмными, подобно хвое, а мешки под глазами выделяются только сильнее. Марк видит в человеке напротив самого себя, и ему становится жутко. — У тебя жар?       — Нет-нет, с тобой точно что-то не так! — он подаётся к парню ближе, трепетно рассматривая его лицо.       — Agnello, у тебя паранойя. Не неси чушь, — он отбивается от чужих рук, заставляя Марка отойти в сторону, потупив взгляд. Наверное, он правда накрутил себя. Придурок.       — Извини, я… я просто беспокоюсь за тебя, потому что ты последние дни пропадаешь где-то, а мне ничего не говоришь. Ты стал холодным, и я… каждый день нахожусь в своих мыслях, мне снова очень одиноко, и я постоянно вижу её лицо в зеркалах. Мне просто больно видеть, как я теряю тебя…       — Ага.       Следующий час Марк сидит в туалете и тихо плачет в рукав чужого коричневого свитера.

<...>

      Ненависть и обида смешиваются в нём, переливаясь в горькое отчаяние, которое уже давно пропитало каждую частичку его тела. Он зол на Тоби. Парень протянул ему руку помощи, но в итоге просто бросил, наказав холодом. Может, он и не протягивал ему никакую руку? Не предлагал помощи? Он зол на себя. В очередной раз понадеялся на что-то, сам себя в чём-то заверил, но на деле же он попросту был для Тоби удобным телом. Им можно было пользоваться, потому что он это позволял. Он так упился своей никчёмностью и отчаянной болью, что закрыл глаза на всё вокруг. Жалкий и глупый. Он зол на Бога. На этого глупого Бога. За что — сам не понимает. Глупый любовный треугольник, самому смешно. Выйдя из туалета, он, слыша шум, сразу идёт на кухню. Хватит с него этого. Они должны расставить всё по местам.       — Кто мы друг другу?       — В смысле? — Тоби стоит в растянутой белой майке около столешницы, разрезая яблоко. Он оборачивается на собеседника, заострившего внимание на перекатывающихся мышцах рук.       — Мы — пара? — он подходит ближе.       — Как хочешь.       — Я хочу! — в ответ ему лишь равнодушно пожимают плечами. Марк закатывает глаза, но обнимает парня со спины, целуя куда-то в загривок. — Давай сходим завтра куда-нибудь?       — Я буду занят, хочу зайти в церковь.       И Марка вновь будто бьют сковородкой по голове. Его руки скидывают с чужих плеч, а сам Тоби, отойдя, ставит тарелку с фруктами на стол.       — Ты… ты сходишь с ума с этим своим Богом. Ты похудел, побледнел. Когда я вижу тебя, у меня вот здесь, — он разворачивает парня, схватив чужое запястье, и прикладывает ладонь к своей груди, — болит. Что ты делаешь с собой? Что ты делаешь со мной? Ты совсем помешался!       — Не кричи на меня, это сплошная мука, — Тоби выхватывает свою руку из цепкой хватки и видит, как чужие глаза гаснут.       — Сплошная мука? Я беспокоюсь за тебя! — и они вновь загораются злостью. — Ты обезумел со своим… со своим жалким Богом.       — Не говори так! — Тоби бросается к парню, заставляя, схватив за подбородок пальцами, смотреть на себя. Он молчит несколько секунд, пытаясь что-то прочитать в чужом разбитом взгляде. Он роется в боли парня напротив, копается в его сомнениях, криках, которые он так долго прятал внутри, глотал. Он перерывает его мысли, как ящик с детскими игрушками, и находит для себя все ответы — у Марка всегда были слишком выразительные глаза. У него трясутся руки, когда он делает несколько шагов назад и отворачивается к окну. — Уходи.       Его голос звучит удивительно спокойно, но из Марка будто разом выбивают весь воздух. Он уже собирается что-то ответить, уже открывает рот, уже чувствует горячие слёзы на своих щеках, так отчаянно желая ощутить чужие холодные руки, но его прерывает чужой смешок. Смешок отчаявшегося, потерянного и уничтоженного, безумного человека. Марк смотрит с непониманием.       — Я серьёзно, уходи. Ни мне, ни тебе не будет хорошо друг с другом, — собеседник, немного боясь, подходит к парню и замечает застывшие в глазах своего партнёра слёзы. Он улыбается ярче луны, но его губы дрожат. — Уходи, я молю тебя, уходи, исчезни! — он отбивается от протянутых к себе рук.       — Тоби, я…       Его отталкивает парень, сжимающий подоконник до побелевших костяшек, приходя в себя.       — Я не брошу тебя, — в голосе Марка слишком много решительности, перекрывающей обиду.       — Не нужен ты мне, — он вздыхает и с улыбкой оборачивается на парня. — Я не одинок, у меня есть мой Бог.       И Марк в ужасе делает шаг назад.       — Пока он говорит со мной, я не одинок.       Тоби начинает смеяться. Марк выбегает из комнаты, но чужой голос застывает в его мыслях.

<…>

      От Тоби нет никаких вестей месяц. Марк заходил за своими вещами несколько недель назад, но квартира была пуста. Сравнив эту скромную обитель со своей душой, он тогда лишь усмехнулся: пустота, наполненная гнусными воспоминаниями ни о чём. Бессмыслица. Он обижен. Обижен и сломан, он опять оказался ненужным, он опять ничего не смог сделать. Тоби, наверное, уже лежит где-то под теплотрассой — сам признавался, что не протянет долго. Марк не любил его и не был любим, они просто были нужны друг другу, и сейчас он это понимает. Тоби должен был хоть как-то утолить свою жажду, наслаждаясь чужим податливым телом, подозрительно долго и подробно его изучая, что-то записывая в тетрадь, а Марк пытался убежать от одиночества. Не получилось. Что, ты так жалко пытался спрятаться от отчаяния? Маленький, как жаль, что беглое чувство покоя оказалось рецидивом.       Впервые после столь долгой гнетущей тишины он слышит о парне от незнакомца в кафе, в которое устроился. Кажется, посетитель обсуждает с кем-то нашумевшее дело о сошедшем с ума скульпторе, который повесился, наверное, уже больше недели назад. Марк бы проигнорировал, пропустил бы мимо ушей этот дурацкий диалог: дело было не такое интересное, он видел пару статей в газете, которую утром читала его мама — если бы не разрезавшее слух «Тоби Смит». Он почти роняет чашку с горячим кофе, подходя к чужому столу.       — Вот Ваш кофе, — его голос и руки едва заметно дрожат, парень отгоняет от себя мысль, что он бы это заметил. Марк собирается уходить, но вдруг останавливается, неловко убирая руки в карманы фартука. — Простите, кхм, а могу спросить…       Парень со светлыми немного вьющимися волосами, уже подносящий кружку к губам, вдруг останавливается, с интересом смотря на работника. Марк замечает его сумку с торчащими большими листами, запачканную краской красную толстовку… художник? Его знакомый— мужчина лет двадцати пяти с коричневыми волосами, которые постоянно зачёсывает на бок, —видимо, уставший от тишины и желающий поскорее вернуться к диалогу, откашливается, негласно прося официанта-бариста поторопиться.       — Я услышал знакомое имя… не расскажете подробнее, что случилось с Тоби Смитом? Кто он вообще?       Младший неловко поджимает губы, переводя взгляд в сторону.       — Ох, он… наш коллега, если можно так сказать, — вместо него отвечает мужчина. — Мы вместе учились, он был… выдающимся художником, скажем так. Талантливым, уж точно. Мы предлагали ему продавать его работы, но он отказывался, говоря, что не позволит другим прикоснуться к его искусству, — он хмыкает.       — Он просто сошёл с ума, — парень со светлыми волосами лишь фыркает в ответ своему другу. — Месяца два назад он внезапно в скульпторы подался, хотя до этого едва ли гипс в руках держал. Запирался в мастерской…       — Над чем он работал? — слишком эмоционально спрашивает Марк, не в силах держать себя в руках. Пазл в его голове медленно начинает складываться.       — Да без понятия я, — собеседник недовольно отшатывается немного назад, откидываясь на спинку кресла. — Мы не общались с ним с тех пор, как он окончательно двинулся на вере. Думаете, он подпустил бы хоть кого-то?       Мужчина, всё это время молча наблюдавший за диалогом со стороны, хмыкает, складывая руки в замок, с интересом спрашивая, откуда Марк знает его.       — Оу, мы… — ему почему-то безумно неловко, — мы познакомились с ним… в парке. Просто разговорились. Мы… дружили. Были друзьями, в плане, — младший лишь саркастически отвечает «ну конечно», с отвращением глядя в окно.       — Не обращайте на моего напарника внимания, — мужчина вглядывается в имя на бейджике, — Марк. У Тоби не особо много было друзей, просто кое-кто горестно ревнует.       — Не неси чушь, — он закатывает глаза, вызывая смешок у Марка. Ребёнок.       — Я просто… не знал, что он художник, тем более, что он работает с гипсом, и…       — Мы можем провести Вас в его мастерскую, — собеседник снова поправляет пряди надоедливых медных волос, забавно морща нос. — Если вы были близки, почему нет? Кто-то же должен, может, распорядиться всем хламом из той комнатушки.       Парень, представившийся Уиллом, пишет в блокноте адрес и отдаёт дубликат ключей. На удивлённый взгляд он лишь отвечает простое «это была моя мастерская». Когда Марк, в котором спустя долгое время загорелся хоть какой-то интерес на обломках боли, уходит на кухню, он замечает блестящие глаза того светловолосого мальчика. Наверное, они были хорошими друзьями.

<…>

      Марк не знает, чего ждёт, когда отпирает тяжёлую дверь и попадает в большую, нет, просто огромную белую комнату. Он чувствует себя неловко, будто видит что-то, чего не должен, будто становится вором-свидетелем. Жмуря глаза от прорывающихся внутрь лучей яркого солнца, парень размахивает рукой в воздухе, глядя на парящие пылинки. Весь пол обсыпан бумагой. Не думая ни секунды, он скорее присаживается на корточки, принимаясь рассматривать рисунки. В его животе зарождается ком тяжёлых неописуемых эмоций, но он отчётливо узнаёт на кончике языка вкус боли. Пальцы сжимают бумагу, пока его взгляд блуждает по наспех проведённым линиям, и он не понимает. Ничего не понимает. Уилл бегло упомянул, что творчество Тоби дышало его глупым религиозным фанатизмом, но он не находит почти ни одного изображения библейских сюжетов, ничего. Простые наброски одного и того же высокого и худощавого мужского силуэта без лица. Какой-то бред. Этими эскизами обклеены стены, да даже пол. Становится жутко. Он ощущает себя глупым ребёнком, пытающимся решить какую-то странную загадку, ответ на которую есть у каждого встречного.       Его сердце пропускает тревожный удар, когда его взгляд падает на картинки, прикреплённые скотчем к полке с красками. Марк хочет вскрикнуть, когда замечает фотографии с чьим-то голым телом в синяках и кровоподтёках. Марк хочет вскрикнуть, когда замечает фотографии, сделанные исподтишка, голого обнимающего самого себя за плечи рыдающего парня, сидящего на краю кровати. Марк хочет вскрикнуть, когда узнаёт на фотографиях самого себя. Он глупо пялится на множество быстро сделанных снимков своих тонких рук, худых бёдер, острых ключиц. Марк неверяще проводит по фотографиям пальцами, пытаясь убедить себя, что это реально. Всё это время он был моделью для Тоби, всё это время он страдал ради чьего-то никчёмного искусства? Чьей-то нелепой одержимости? Его руки дрожат, когда он глотает комок страха. Он — жертва?       Снимки выпадают из рук, когда Марк, увидев боковым зрением чей-то силуэт в конце комнаты, взвизгивает, сразу зажимая себе рот рукой. Он смотрит на скульптуру молодого парня, устремляющего взгляд куда-то ввысь. Шатаясь, Марк подходит ближе.       Каждая линия отточена до идеала, нет ни одной лишней детали. Через плечо статуи перекинут гиматий, и каждая складка напоминает колебания воды, аккуратно очерчивающие тело мужчины. Марк завороженно рассматривает острые черты лица, неосознанно проводя по ним кончиками пальцев, почти ощущая тепло его рук на гипсе, он ведь наверняка с такой же заботой вылепливал каждый миллиметр, всё равно оставаясь недовольным от мысли, что идеал непостижим. В чужих глазах выцарапаны зрачки, отчего парень вздрагивает. Он не сразу замечает, что задержал дыхание, и резко выдыхает, прикрывая глаза и делая шаг назад. Скульптура будто… пропитана им, пропитана его одержимой аккуратностью, нежностью, которую сумел познать лишь кусок гипса. Скульптура словно живёт и дышит из-за той любви, которую впитала от рук скульптора.       Опустив взгляд, парень замечает приколоченный гвоздём к постаменту скульптуры лист бумаги, Марк приседает на корточки и разглядывает странную, единственную законченную в этой мастерской картину.       На возвышающуюся статую падает свет из круглого окна прямо под потолком, почти всё помещение заполнено её тенью. На полу у ног силуэта лежит сам Тоби: его лопатки неестественно выпирают из-под лёгкой футболки, видны позвонки, уходящие цепью под серую ткань. Его голова опущена на постамент, но руки сложены в молитве. Лишь на бумаге Марк с ужасом различает в скульптуре свои черты: эта худоба, острые скулы, тонкие губы, даже его взгляд. Тобиас не был одержимым извращенцем, он был полон веры, и он нашёл своего Бога. Нашёл, лишь потеряв. Потеряв тем тяжёлым слезливым вечером. В этом рисунке так много сквозящего отчаяния, так много надежды, боли и веры, что у Марка кружится голова. Его горло раздирает молчаливый крик от простой мысли: как бы близко Тоби ни был физически, он был так чрезвычайно далёк душевно. Марк видел всегда лишь холод, разбавляемый одержимым огоньком в глазах, но он так и не сумел разглядеть в глазах напротив неизмеримую печаль. Они оба были одиноки, только Тоби потерял самого себя в глупой вере, которой был предан до последнего вздоха. Их любовь была обычной встречей двух одиночеств, двух разных вселенных. Марк бежал, так быстро бежал вперёд, что не заметил падение другого, не протянул ему руки, в которой тот так отчаянно нуждался. Хотя, быть может, Тоби и не пытался подняться? Не пытался принять помощь, потому что боялся осознать, что она ему нужна? Нет его больше. Умер родной человек. И понять его Марк смог, только когда его тело уже сгнило в земле.       Марк сидит на полу, положив голову на постамент, не проронив ни слезы. Пара живых белых глаз смотрит на него сверху.