Вишенка

      — Анто-о-он! — радостно кричит Алиска откуда-то из недр квартиры. И когда только успела сбежать из коридора?              Спустя одну миллисекунду слышится топот, и сразу следом кто-то мелкий врезается в ноги парням, тут же вцепляясь в них своими маленькими ручками. Вся конструкция чуть не рушится, если бы не Шаст, успевший опереться спиной о дверь. Всё это действо заставляет Антона вынырнуть из блаженной неги, в которую его погрузили объятия. Парень пытается через обнимающие его руки Арса посмотреть вниз на девочку. Поймав наконец её счастливый взгляд, он кивает ей подбородком, мол «чего тебе?».              — А можно мне кусок торта? — светящиеся предвкушением глаза не оставляют Антону никакого выбора, кроме как вздохнуть и кивнуть.              — Но сначала надо съесть что-то более весомое! И руки помой! — произносится уже кончику косички, который ещё виден из-за поворота коридора.              Слышится тихий смешок, тёплое дыхание щекотит Антону шею — Арсений практически лежит на Шасте, ничуть не стесняясь такого положения и того, что их могут увидеть. На мгновение Антону становится неловко, но его быстро отпускает — в конце концов если хозяин вечеринки решил прилечь на одного из гостей, то какое право этот гость имеет возмущаться?              — Арс.              — М? — макушка шевелится, и на Антона устремляется чуть затуманенный взгляд синих глаз.              — Надо идти, а то Алиска налопается сладкого и получит диатез.              — Ещё минутку.              Арсений делает ещё один маленький шажок, втискивается в Антона крепче, хотя секунду назад казалось, что ближе уже просто некуда. Его руки оглаживают спину где-то под курткой, и Антону становится жарко: то ли от этих самых касаний, то ли от того, что он до сих пор в верхней одежде. Разбираться не хочется от слова совсем, хочется просто стоять так в обнимку ещё лет сто. Шаст утыкается носом в чужую макушку, чтобы через минуту расцепить руки и сделать попытку отстраниться. Арсений со вздохом делает шаг назад, на его лице отражается грусть всего еврейского народа. Антон усмехается, стаскивает наконец куртку и обувь и как вежливый гость идёт мыть руки, чтобы пройти за хозяином в комнату, где проходит вечеринка.              Когда Шаст заходит, все невольно обращают на него внимание. Хотя в этом нет ничего удивительного: во-первых, они с Алисой вторглись в самый разгар тусовки, во-вторых, особа, которая их встречала, уже успела всем рассказать, что пришёл очень высокий и очень симпатичный молодой человек с девочкой, ну и в-третьих, эта самая девочка уже успела прожужжать всем уши о том, какой Антон замечательный и как сильно она его любит. Шасту такое внимание не то что льстит — оно привычное, хотя и немного подзабытое. Он давно не попадал в незнакомую компанию, чтобы стать объектом всеобщего внимания, но опыт работы в универе не пропьёшь — благо, Антон и не пытался это сделать — Шаст лишь улыбается, приосанивается и присаживается туда, куда показывает Арсений. Но всё-таки внутри присутствует небольшой мандраж, всё-таки желание понравиться друзьям Арсения никуда не делось.              Правда, спустя всего полминуты на Антона уже почти никто не смотрит — всеобщее внимание занимает Алиска, рассказывающая какому-то невысокому смуглому парню с хвостиком на голове о том, что вот простые линейные неравенства ей уже поддаются, а квадратные всё никак. Парень явно ничего не понимает, но слушает с интересом, в нужном месте ахая, а в нужном хваля — техника активного слушания в действии. Этот забавный парень спустя пять минут подсаживается к Антону.              — М-да-а-а. Я ни-и-и-хрена не понял. Вот это она меня конечно загрузила. — парень чешет подбородок, выглядя при этом очень озадаченным и пытающимся переварить информацию, а Шаст еле сдерживает порывы смеха, но его выдают чуть надувшиеся щёки и постоянно поджимающиеся губы. — Говорила мне мама: «Учи сынок математику, в жизни пригодится». Кто ж знал, что мне это действительно понадобится, чтобы я смог поддержать диалог с семи… — вопросительный взгляд на Антона, Шаст кивает, — с семилетней девчонкой?              Антон всё-таки не выдерживает и хохочет, парень на удивление не выглядит обиженным, наоборот, очень быстро подхватывает смех. Спустя минуту, утерев проступившие слёзы, парень представляется Серёгой. Он быстро организовывает для Шаста бокал виски с колой, сам же ограничивается энергетиком, для общей эстетики перелитый в бокал. Серёжа оказывается ближайшим другом Арсения, и пока тот не видит и не слышит, начинает рассказывать забавные истории из их юности. Рассказчик из Серёги великолепный, Антон то и дело складывается пополам от хохота, не забывая периодически находить Алису в толпе людей. Девчонка абсолютно не чувствует дискомфорта, охотно ладит со всеми, кто желает с ней поболтать. При этом она много жестикулирует, и Антон надеется, что Алиска ничего не разобьёт и не сломает в порыве.              — Что, Серёженька-пироженка? — Арсений неожиданно подбирается со спины, и Антон от удивления дёргается, не забывая при этом спасти остатки коктейля в бокале, подняв руку повыше. — Уже успел рассказать все самые постыдные истории из моего местами тёмного, но больше радужного прошлого?              Шаст улавливает в этой фразе совсем другой смысл, но не уверен, что он там и правда есть. С одной стороны он уже успел довольно много пообщаться с Арсом, чтобы понять, что парень мыслит нестандартно для обычного человека и выражается также. Но с другой стороны принимать желаемое за действительное Шаст умеет лучше всех, а искать скрытый смысл там, где его и в помине нет, тем более. В конце концов у каждого свои нюансы: у Арса — витиевато выражаться, у Антона — искать во всём подвох и двойное дно. Если бы он только знал, что в этот момент у Арсения в голове бьётся одна единственная мысль: «Понял или нет?», было бы проще.              — Мы только начали. Антоха ещё и четверти не знает.               — А история мою великолепную косу, которую зажало дверьми вагона метро, уже была?               Шаст успевает только округлить глаза, пытаясь представить себе Арсения с косой. Правда, сначала он представляет себе Попова с сельскохозяйственным инструментом в руках — вырисовывается очень симпатичный образ смерти или эдакого американского фермера с идеальной фигурой и белозубой улыбкой. Тут же не совсем понимает, почему эта коса была великолепной? И зачем он с ней пошёл в метро? В чём собственно прикол? Ну зажало и зажало, у людей частенько то пакеты, то сумки на полпути зажимает. И только потом соображает, что речь о причёске, от чего мгновенно охуевает, пытаясь удержать челюсть на месте, чтобы она не пробила пол. Во-первых, Арс и длинные волосы? Во-вторых, это же пиздец как больно было. Интересно, он после этого случая решил причёску сменить?              — Ну вот и как теперь рассказывать? Ты уже всё проспойлерил. — возмущается Сергей, всплёскивая руками, из-за чего Антон снова поднимает руку вверх, спасая коктейль. — Не успел я до этого дойти. Зато рассказал, как ты спустил стипуху на модные кросачи, а мы потом месяц побирались у соседей. И как я лечил твою ангину, потому что кросачи были модные, но нифига не тёплые для января. — парень хмурится так сильно, как будто это было не десяток лет назад, а буквально неделя прошла.              — Эх, моя любимая история. — Арсений театрально вздыхает, прикладывая руку к груди. — И пропустил. — роняет голову на грудь. — Как жить дальше? — взгляд в потолок, а тыльную сторону другой руки прикладывает ко лбу — драма квин не дать не взять.              — Переигрываешь, актёришка. — ехидничает Серёга.              — Да? — не опуская головы, Арсений скашивает глаза. — Теряю хватку. Эх, попрут с работы, пойду милостыню собирать.              — Да ты можешь прям щас идти, вон джинсы рваные у тебя уже есть. — Серёжа тычет пальцем в голую коленку, специально ради этого перегибаясь через спинку дивана. Арсений айкает и дёргается в сторону. — Рубашку свою огромную бомжацкую наденешь, пару дней не поспишь, голову те же пару дней не помоешь и вперёд. На табличке ещё напиши: «Помогите, люди добрые, накопить на мозг». Будешь самый большой куш собирать. Правда рожа у тебя больно смазливая для бомжа, но мы тебе её быстро гримом поправим.              Арсений на всё это показывает фак и упархивает в противоположную сторону к другим своим гостям, а Серёга только хихикает ему вслед. Антон наблюдает за развернувшейся картиной с улыбкой: ему это очень сильно напоминает его общение с друзьями — с взаимными подъёбами и переругиваниями. Общение с Серёжей помогает успокоиться окончательно, Шаст расслабляется, неспешно потягивает алкоголь, активнее вклинивается в разговоры, благо широкий кругозор позволяет поддержать практически любую тему: от музыки и компьютерных игр с парнями до воспитания детей и цен на продукты с девчонками.              Через час кто-то включает музыку и начинаются дикие танцы. Ну потому что называть это по-другому получается плохо: тусовка не плохо так подвыпила. Антон сидит на диване, выбрав роль наблюдателя, потому что его танцы больше напоминают припадки эпилептика. Постепенно в комнате образуется круг из танцующих, центр которого занимают Арсений и Алиса. Антон явно не зря отдал её в танцевальный кружок, потому что двигается она очень даже хорошо для своих семи лет. Хотя возможно дело не только в занятиях, а ещё и в генетике.              Потому что Антон безбожно залип на Арсении, который двигается настолько ритмично и при этом плавно, что невозможно отвести взгляд. Мужчина танцует с закрытыми глазами, полностью отдавая себя музыке, которая вместе с движениями Арса создаёт какой-то невероятный гипнотический эффект. Отрываться от такого зрелища не хочется, а потому Антон не отказывает себе в удовольствии. Ровно до тех пор пока не понимает, что Арсений смотрит на него в упор, не прекращая при этом движений.              Музыка сменяется на что-то более спокойное, но при этом более эротичное. И вот тут Антон перестаёт дышать, потому что Арсений не танцует — он течёт под эту музыку, плавится как воск на коже, его тело превращается в пластилин, податливый и мягкий. Он проводит руками по телу, от ремня на джинсах ведёт вверх, и Шаст жадно следит за этим движением, непроизвольно наклоняясь вперёд, вслед за этими руками, которые уже спускаются по бокам вниз. Арс качает бёдрами, делает ими круг, не даёт отвести взгляд — манит своим телом, движениями, какой-то странной химией. Он закидывает голову назад, оголяя шею, проводит по ней ладонью. Смотрит из-под опущенных ресниц, безмолвно спрашивает «Ну как тебе? Нравится?». Антон смотрит как заворожённый, он под гипнозом, под воздействием, ещё немного и он сойдёт с ума, забыв, как дышать, существовать. Он может только смотреть, как Арсений танцует. Каждое его движение — это секс в чистом виде, и Антону кажется, что сейчас Арс танцует только для него, потому что взгляд глаза в глаза, потому что воздух вдруг стал плотным и не даётся в лёгкие, потому что мозг превратился в желе и не только у Антона, но и у Арсения, потому что тот явно забыл, что рядом есть ещё хоть один живой человек. Антону вдруг нестерпимо хочется что-то сделать, хоть что-нибудь, чтобы эта пытка наконец закончилась. Хочется встать, подойти, толкнуть к стене, завести эти блядски красивые руки Арсению за голову, впиться в эту манящую шею поцелуем, стиснуть эти шикарные бёдра руками…              Наваждение заканчивается резко — со сменой трека. Арс мгновенно прерывает зрительный контакт, подчиняясь ритмичной мелодии, обращает внимание на Алиску, что лихо отплясывает рядом. Антону же требуется время, чтобы прийти в себя, вернуться в реальность. Он замечает, что всё ещё сидит неестественно склонённый вперёд. На щеках кажется горит румянец, но вот сейчас ему абсолютно похуй, как это воспримут остальные. Антон трясёт головой, залпом допивает бокал, встаёт и идёт умываться. И не замечает, как победно ухмыляется в этот момент Арсений — шалость удалась.              Громкость музыки наконец становится комфортной, чтобы не приходилось друг другу орать, все желающие уже натанцевались и сейчас пытаются перевести дух. Даже неугомонная Алиса успокоилась и теперь сидит рядом с Антоном.              — Умаялась? — Арсений присаживается на корточки возле девочки. Алиса только кивает. — Я тебе там торт отрезал, если хочешь…              Договорить он не успевает, потому что Алиса уже убегает в указанную сторону. И откуда только силы нашлись? Вот же только что сидела и рукой пошевелить не могла.              — Арс. — Антон укоризненно качает головой.              — Т-ш-ш. У меня сегодня праздник, значит и у неё тоже. Расслабься. — Антон понимает, что возразить ему нечего и для Алисы сегодня активирован режим вседозволенности.              Арсений же улыбается плутоватой улыбкой, поднимается в полный рост, опираясь на ногу Антона ладонью, но в конце проводит ею до бедра, в опасной близости от паха. И вот сейчас Шаст уверен процентов на двести, что сделано это было намеренно. Он уже хочет спросить, что происходит, но не успевает, потому что к ним возвращается довольная Алиса с тарелкой, на которой лежит огромный кусок торта, и усаживается рядом с Антоном.              — Так вкушно. Хофэшь? — протягивает вилку в сторону дяди.              — Не разговаривай с набитым ртом — подавишься. — журит Антон, но тортом всё-таки угощается.               Арсений улыбается напоследок и спешит ретироваться, оставляя вопрос Антона неозвученным. Вечеринка продолжается в более спокойном русле — все разбредаются, чтобы пообщаться, кого-то обсудить, кому-то перемыть косточки. Шаст не перестаёт ловить на себе заинтересованные взгляды, преимущественно женской половины тусовки — загадочный симпатичный молодой человек с ребёнком не может не вызывать интерес. Но и взгляд Арсения он тоже замечает. Правда тот теперь старательно отводит глаза, как только Антон смотрит в его сторону.              Компания доходит до нужной кондиции и Макс Заяц достаёт гитару. Все улюлюкают, наперебой предлагают песни. Как и всегда следует стандартный набор для таких вот посиделок: «Батарейка», «Вахтёрам», «На поле танки грохотали», «Серебро», «Прыгну со скалы», «Половинка». Кто-то просит Мельницу, кто-то другой уже поёт под ДДТ, третья играет Ночных снайперов.              — А сыграй тоже, ты же умеешь. — дёргает Антона за рукав Алиска. Арсений поворачивается явно заинтересованный.              — Нет, Вишенка. Не хочу. — Шаст старается отмазаться изо всех сил. Играть и петь он и правда умеет, вот только стесняется на людях.              — А ради меня? В честь дня рождения. — Арсений смотрит хитро, сощурив глаза и склонив голову набок. Кажется, ещё секунда и он начнёт ластиться как кот, выпрашивающий вкусняшку.              Антону ничего не остаётся кроме как согласиться и протянуть руку за гитарой, как только заканчивают играть «Мой рок-н-ролл». Шаст устраивается на стуле, потому что на диване не хватит места, подкручивает колки, проверяет настройку гитары. Он проводит по струнам на пробу, находит глазами Арсения, и мир вокруг сужается, люди исчезают. Антон выбрал себе слушателя, он уже знает, что будет петь. Он делает первый аккорд, а дальше пальцы помнят каждое движение. Антон неотрывно смотрит на Арсения, а потом начинает петь.              Нам забвение несёт сладкие муки.       От волнения трясёт липкие руки.       Я разделся и вошёл, больше не друг ты.       Громко падают на стол редкие фрукты.       Это гранаты.       Это когда громко падают на стол. Е-э-э.              Больше не друг, это точно. Арсений даже другом стать не успел, но уже стал чем-то большим. Тем, кого хочется засунуть за пазуху и носить с собой. Тем, кого хочется прижимать к груди и никуда не отпускать. Тем, кого хочется видеть по утрам сонным и растрёпанным и обнимать перед сном. Тем, кого хочется холить и лелеять и получать то же в ответ.              Ком твердеет и растёт — всё уже близко.       Семенами разорвёт, стены обрызгав.       Долго горло будут драть длинные буквы.       Любим мы друг друга жрать — редкие фрукты.       Это гранаты.       Это когда любим мы друг друга жрать. Е-э-э.              Всё и правда близко, так близко, что осталось сделать полшага навстречу. И ждать, когда Арс сделает эти же полшага. Пока они ещё не жрут друг друга — если только глазами конечно — пока только сами себя. Сжирают сомнениями о взаимности, страхом не справиться, ожиданием какого-то знака свыше. Вот только никаких знаков не будет, их никогда не было, их некому дать. Есть только здесь и сейчас. Антон, Арсений, гитара, гранаты.              Ты и спазмы счастья в красной мгле.       Ты ори, кривляйся, нравься мне.       Ты и спазмы счастья в красной мгле.       Ты ори, кривляйся, нравься мне.              Антон просит, заклинает, умоляет практически — нравься мне, нравься мне сейчас, нравься мне завтра, нравься мне через много лет. Будешь орать — похуй, кривляться — похуй, ты главное нравься. Чтобы и правда Арсений стал синонимом счастья, чтобы оно душило спазмами, не давая сделать нормально вдох. Антон переживёт, выживет, он готов рухнуть в это.       Нам забвение несёт сладкие муки.       От волнения трясёт липкие руки.       Я разделся, мне водить. Больше не друг ты.       Научи меня любить редкие фрукты.              Антон снова просит — не оттолкни, прими, научи любить. Он же не любил никого и никогда. Он не знает, что делать, как сидеть, куда смотреть, где камера в конце концов? Он может только просить, петь и просить, смотреть в эти бездонные глаза и умолять, перебирать пальцами струны и надеяться, что его поняли.              Последний аккорд срывается, повисает тишина. А через секунду несколько голосов наперебой просят сыграть ещё. Антон переводит взгляд на людей, он и правда успел за короткое время забыть, что они с Арсением не одни. Он смущается от комплиментов и всё же соглашается спеть ещё пару песен, правда, более известных для широкого круга людей. Когда он наконец передаёт гитару кому-то из ребят, отпускают его с неохотой, но пальцы если честно уже охуели — давно Антон столько не играл. Он замечает, что Алиска уже клюёт носом, а потому спешит к девочке, чтобы уложить её к себе на колени и убаюкать. Вырубается девчонка моментально. Антон ищет Арсения, чтобы спросить, куда можно положить маленькое спящее тельце, но не находит — вышел значит куда-то.              — У тебя такая очаровательная дочка. — к нему подсаживается та самая девушка, что встречала их на пороге квартиры. Антон успел выяснить, что зовут её Катя и она тоже актриса — с Арсом познакомилась на съёмках. Девушка улыбается, чуть хмельные глаза смотрят заискивающе в надежде на ответную симпатию.              — Она мне не дочь, а племянница. Я её опекун. — Антон невесомо гладит девочку по волосам, не нарушая её сна.              — Правда?              «Кривда!» — почти срывается с языка Шаста, но он вовремя себя сдерживает, как и желание закатить глаза. Остаётся только поджать губы и кивнуть. Как же его достали все эти вопросы: «Правда?», «Серьёзно?», «В смысле?». Сначала все удивляются, что у него есть ребёнок. Эка невидаль — отец-одиночка. Потом что она на него не похожа. Это же прям нонсенс! Такого же не бывает в природе. Иногда хочется достать учебник по биологии за 9 класс и хорошенько им треснуть спрашивающего. Когда узнают, что Алиска ему племянница, а он её законный опекун, вопросов больше не возникает, но начинается другое — жалость. Это же так сложно одному воспитывать ребёнка, да ещё и не родного. А то, что она ему прям кровная родственница, резко как-то забывается. И хочется опять приложить всех этих жалельщиков о что-нибудь твёрдое. Но приходится держать себя в руках и с улыбкой на устах отвечать, что они живут вполне счастливо, чего и вам желает.              — Ах вот оно что, а я-то думаю, почему она на тебя совсем не похожа? Ой, — осекается Катя, красивые большие глаза вмиг становятся ещё больше, — как нетактично с моей стороны. Прости. — легонько сжимает ладонь Антона, не спеша выпускать её. Ну хоть извинилась, а не начала спрашивать, как так всё вышло.              — Да ничего. Я привык. — Шаст всё же высвобождается. Не сказать, что прикосновение ему неприятно, просто не хочется кормить человека пустыми надеждами. Повисает неловкая пауза: Катя не знает, что ещё можно сказать или как уйти красиво, а Шаст из мести не желает ей помогать в этом. Положение спасает Арсений.              — О! Алиска уснула. Надо её в спальню отнести. — Антон кивает благодарно. — Я ей кресло разложу. Пойдём со мной, а то вон кто-то опять петь собирается. Вдруг разбудят.              Шастун приподнимает девочку, тут же усаживая её к себе на коленки, прижимает к груди, чуть покачивается вместе с ней, чтобы она не проснулась, и только потом встаёт. Арсений всё это время покорно ждёт рядом, следя за действиями Антона с необъятной нежностью во взгляде. В каждом движении Шаста видна безграничная любовь к Алисе, и у Арса что-то щемит в груди. Он не уверен, что может дать дочке столько же тепла, сколько его дарит ей Антон. Шаст же заботится о ней с пелёнок, видел её первый шаг, слышал её первое слово, дул на первую разбитую коленку, любовался первым рисунком, слушал первый стих, видел первый танец, отвёл в первый класс. Но она так и называет его Антоном, в крайнем случае няней. А должна называть папой. Даже несмотря на то что её отец Арсений. А что собственно Арсений? Даже не подозревал о её существовании долгих семь лет. Не пытался разыскать Елену, не интересовался ничем, кроме своей карьеры, вообще из страны свалил. И вот нарисовался — хер сотрёшь. Но он постарается. Очень сильно постарается стать для Алисы хорошим папой, а для Антона хорошим другом. Или не другом.              Антон легонько касается плеча Арса, потому что тот так сильно ушёл в свои размышления, что залип в то место, где ещё минуту назад сидели Шаст с Алисой. Арсений встряхивается и ведёт их в спальню, Антон остаётся на пороге, дожидается, когда Арс включит ночник, и только потом входит в комнату. Ничего экстра неординарного в ней не обнаруживается: светлые обои, двуспальная кровать, тумбочки по обе стороны от неё, шкаф вдоль стены с зеркальными дверьми и кресло в углу. К нему-то и направляется Арсений, за десять секунд превращая кресло в кровать. Из недр шкафа извлекается постельное белье, подушка и одеяло. Арс ловко расправляется с пододеяльником, а Антон наблюдает за этим с неподдельным восхищением, потому что для него самого этот процесс сродни пыткам. Парень аккуратно укладывает Алису, укрывает её одеялом. Девчонка тут же переворачивается на бок, обхватывает подушку, и через минуту слышится ровное мерное сопение.              Антон тянет Арсения за рукав на выход, не забыв прикрыть дверь. Кажется, их отсутствие заметила только Катя — все остальные увлечены песнями под гитару. Арсений опять неуловимо для Антона исчезает, и Шасту остаётся только присесть на полюбившийся диван, откинуться на спинку и слушать нестройный хор голосов. Кто-то снова уговаривает его сыграть, и Антон неожиданно для себя соглашается. Вот только петь заезженные хиты не хочется совсем, и выбор падает на Сергея Бабкина.              Мелодия льётся неспешно, Антону больше не нужно транслировать свои чувства человеку, он всё уже сказал. Поэтому он просто споёт для души, для себя, для всех, кто его ещё слушает. Антон играет и краем глаза замечает, как опять начинает стягиваться народ поближе. Это плавит сердце: его хотят слушать, людям нравится.              Арсений слышал, как ребята уговаривают Шаста спеть, будучи на кухне. Когда слышатся первые аккорды, он ставит на стол бутылку, что держал в руках, и на цыпочках пробирается ко входу в гостиную, чтобы не шуметь и не пропустить ни одного слова.              Забери меня к себе.       Я так устал бежать за тобою вслед.       Открой глаза, закрой лицо руками.       Свет, я хочу увидеть свет       Между нами.              «Я тоже хотел бы увидеть свет между нами», — думает Арсений. Он стоит в проёме двери, скрестив на груди руки. Он следит за пальцами Антона, ловко перебирающими струны. Он знает уже достаточно, чтобы искать посыл в этой песне, но она пробирает его до костей, мурашками покрывает тело, впивается в мозг своими словами.              Пустота неистова.       Вам не понять меня, не переубедить.       Прыжок мангуста.       Пусто, пусто.       Жить, я боюсь так дальше жить       В ультра-люстрах.              «Да, многие меня не понимают. Я и сам иногда себя не понимаю». О том, чтобы хотя бы попробовать переубедить и речи быть не может. Арсений будет стоять на своём до последнего, даже если он не прав, даже если это самое своё никому не нужный хлам. «Уже не пусто, внутри всё же что-то есть, но жить в ультра-люстрах и правда не хочется, чтобы это слово не означало».              Отпусти с невыносимою утратой.       Утро, пойдём домой.       Запусти себя в кратеры моей души,       Дыши, дыши, дыши,       Я сам нажму все клапаны.              «Нажми, Антон, потому что я скоро не смогу дышать сам». Антон не знает, что этой песней попал в самое яблочко, что она срезонировала с мыслями Арса, что он спел ровно то, что чувствует Арсений. Антон просто доигрывает мелодию, чуть покачиваясь из стороны в сторону и прикрыв глаза. Все ребята выглядят притихшими, никто больше не просит сыграть ещё — кажется, песня зашла всем присутствующим и каждый в ней нашёл что-то своё.              — А может в «Я никогда не» сыграем? — вдруг подаёт голос Серёжа.              — Ты ещё в бутылочку сыграть предложи. — прыскает невысокая миниатюрная девушка, кажется, её зовут Оксана. — Как школьники, ё-моё.              — Да ладно тебе. Весело же.              — Да мы все уже друг друга наизусть знаем! — всё ещё ищет аргументы против Оксана.              — Ну у нас вон Антоха новенький. — Шаст тут же протестующе вскидывает руки.              — Простите, ребят, я пожалуй пас. — на него тут же накидываются остальные, уговаривая поиграть и обещая ему веселье.              Антон жалобно водит глазами по компании, пытаясь отыскать в чьём-то лице спасителя, и наконец замечает в дверном проёме задумчивого Арсения, который смотрит в какую-то одному ему известную точку на ковре. Арс чувствует на себе взгляд, встряхивается, видит умоляющие спасти его глаза Антона, усмехается и бодрым шагом направляется ко всей честно́й компании.              — Отстаньте вы от Шаста. Накинулись, пираньи. Сами играйте. А мы на балкон пойдём, проветримся. Да? — Арсений поворачивается к Антону, дожидается кивка и быстро тащит его через кухню на балкон.              — Спасибо за спасение. — выдыхает Антон, когда они оказываются на балконе. — Не люблю я все эти игры. Я обычно напиваюсь в хлам, потому что имел достаточно бурную молодость. — кривая усмешка. — Почему-то все думают, что если у тебя есть ребёнок, то ты образцово-показательный во всех смыслах семьянин, не куришь, не пьёшь, не ругаешься матом и сексом не трахаешься.              — Я тоже напиваюсь. Потому что эти жуки, — Арс указывает на стену кивком головы, — знают меня как облупленного. Там одного Серёжи хватит на то, чтобы я был в состоянии нестояния.              — Ты классно танцуешь. — выпаливает Антон и чуть не пробивает себе рукой лоб. «Отличный комплимент, уровня школьника, блядь».              — Спасибо. — удивительно, но Арсений произносит это не с насмешкой, а со смущением. Даже чуть краснеет щеками или это Антону мерещится при недостаточном освещении? — Ты здорово играешь и поёшь. — отлично, их теперь два школьника. Антон своё смущение прячет за усмешкой.              — Прости, кстати. — да, очень кстати, главное, очень вовремя.              — За что? — Арс выгибает бровь, перебирая в голове все события сегодняшнего вечера.              — За то, что заявились без приглашения. Мне до сих пор несколько неловко и неуютно. — Антону кажется, что Арсений сейчас закатит глаза, пробьёт лоб фейспалмом, а потом стукнет Шаста головой об стену. Ничего из этого не происходит. Арсений только смотрит долго в глаза Антона, а потом мимолётно на его губы, и снова в глаза.              — Тогда ты тоже прости. — теперь очередь Антона недоумевать. Он растерянно смотрит по сторонам и задаёт самый банальный, но единственно подходящий вопрос:              — За что?              — За это.              Арсений делает шаг вперёд, хватает Антона за худак на груди и резко притягивает к себе, встаёт на носочки и целует, зажмуриваясь. Не ожидавший такого поворота Шаст тупит первые две секунды, которые Арсу кажутся вечностью, а потом подхватывает Арсения за талию и прижимает к себе ближе, теснее. Искра, буря, безумие — это не про них, по крайней мере не сейчас. Арсений расслабляется, закидывает руку на шею Шаста, уже не так крепко сжимает его худи другой рукой. Поцелуй почти невинный — изучающий, подогревающий нутро, плавящий мозг и остатки неловкости и смущения. Антон чувствует на губах Арсения гранатовый вкус, улыбается в поцелуй — его поняли, его научат любить редкие фрукты.