Расставание, расстояние и радость встречи.

— Чонгук? Это ты, милый? — Его мама тихонько выглядывает из-за угла кухни в коридор, окидывает довольным и капельку взволнованным взглядом своё взрослое дитя и расплывается в улыбке, находя того в приподнятом настроении. — Да, мам! — Громко отзывается Чон, наскоро разуваясь в коридоре. Он не может медлить! Ему срочно надо прийти в себя. Ему нужно, просто жизненно необходимо отдышаться и перевести дух. Обувь со спешки летит в разные стороны, и он тут же ясно слышит громкое цоканье (самое безобидное замечание из всех) от родителя. Посмеявшись, он шустро ставит ботинки в уголочек, а следом беззастенчиво залетает к матери на кухню, звонко-звонко целует в щеку и, схватив со столешницы свежую булку, под весёлый задорный женский смех убегает в свою комнату. Он просто в восхитительном расположении духа. Он так счастлив, черт возьми! У него столько бешеных бабочек в животе! Кажется, ещё минута, и они невольно поранят его своими крыльями. Столько неуправляемых эмоций! Ах, Боже! Ни одно слово не способно описать весь восторг и всю ту смесь эмоций, что сидят в нем. Чонгук закрывает за собой дверь и тут же прислоняется к ней спиной, скатываясь под аккомпанемент собственного тихого довольного скуления. Ах, он так влюблен, так влюблен! И так счастлив! Его руки хватаются за волосы и безобидно тянут их в разные стороны. Ему что-то нужно.. Что-то схватить или обнять — по правде говоря, он сам не не понимает, что именно. Он вновь поднимается и довольно топает ножками по полу. Сил и возбуждения в нем сейчас слишком много, чтобы бесполезно сидеть на месте. Он ходит туда-сюда, от окна к кровати, от кровати к двери и обратно, прокручивая в голове события минувшего часа. Господи, как же Чимин нежен и очарователен! Ах, как Чимин целует! А как обнимает! Чонгук даже при желании не может избавиться от приятного ощущения его рук на своем теле и его тела в своих руках. Как же вкусно Чимин пахнет! И какие у него крепкие руки! Правда в том, что Чимин для Чонгука — это одно сплошное «как». Чонгук заваливается на кровать, хватает свою большую подушку в охапку и заглушает в ней свой вой. Эти чувства сильнее него. Он никак не может избавиться от этого приятного покалывания во всех частях тела, как и не может прогнать Пака из своих мыслей. По правде говоря, ему и не хочется. Ахх, Чимин волшебный. То, как он внимателен к нему! Как он делает его счастливым! Чимин — его прекрасный принц. Такой красивый и милый, такой ласковый и трогательный. Чимин, Чимин, Чимин, Чимин. Чонгук хочет всему миру рассказать, о том, как же сильно он, черт возьми, влюблен в Пак Чимина! В своего принца, подарившего ему бесконечное количество улыбок и счастья. В того, кто однажды спас от скучной конференции и продолжал нынче спасать от скуки повседневной жизни. Они начали встречаться всего несколько месяцев назад — четыре, а может и пять: Пак Чимин, весь такой солидный из себя мужчина, учащийся на курсе постарше, и Чон Чонгук, застрявший в детстве парень, уступающий Паку два года в возрасте. Их история началась спонтанно: как-то раз им довелось побывать на о-очень занудной научной конференции, столкнуться лоб в лоб и почти что вынужденно (ибо больше на данном мероприятии приятных, красивых, элегантных корейцев Чонгуку встретить не представилось возможности) познакомиться поближе. Вспоминая свое разочарование, когда суровый преподаватель огласил его имя в списке тех, кто обязан посетить надвигающийся проект, Чонгук довольно улыбается и хихикает. Тогда он всеми силами препирался со старшим, умоляя взять кого-нибудь другого на его место, потому что, будем откровенны, Чонгук терпеть не мог поездки в Ильсан в компании своих заносчивых одногруппников в узком автобусе в отсутствии элементарных комфортных условий. Но преподаватель Юн был непоколебим и на все возражения Чонгука находил адекватный аргумент, который бы объяснял, почему именно Чон должен поехать на конференцию. Чонгук кидал на старшего обиженные взгляды всю оставшуюся неделю перед поездкой, а в назначенный день вовсе охладел к его просьбам, угрюмо игнорируя отчаявшегося преподавателя. А сейчас Чонгук весело улыбается своим воспоминаниям, думая, что, раз уж он оказался там несмотря на все свои попытки отказаться, то это ни что иное как его судьба. Теперь-то он не жалеет ни капельки, и на преподавателя, что заставил его поехать в Ильсан непонятно зачем и с какой целью, обиды совсем не держит. Напротив, Чонгук ему теперь даже несколько благодарен, ведь ушел он оттуда за руку с прекрасным принцем. Чимин почти что мгновенно залетел в его сердце и даже не спросил разрешения. Вот просто пришел, улыбнулся своей чудной улыбкой, мило пошутил и присел. Вставать отказался — уж больно ему нравилось в чужом сердце, а Чонгук и не настаивал, потому как присутствие привлекательного и трогательного парня его вполне устраивало. Они быстро нашли общий язык — как в прямом, так и в переносном смысле, ибо спустя полчаса с их знакомства они мало того, что изучили друг друга вплоть до часа рождения, так ещё и поцеловались в мрачноватой кабинке туалета, куда Чонгук, совсем не пристыженный, притащил старшего, невзирая на сомнительные голоса в голове. Пак, хоть и выглядел поначалу обескураженным и даже капельку возмущенным, оказался совсем не против и быстро в поцелуе инициативу перехватил. Так все и началось — спонтанно. Каждая их встреча оставляет Чонгука в сложном граничащем между любовью и безумием состоянии, когда всего крупица способна перевесить чашу весов в ту или иную сторону. Он не чувствовал себя настолько комфортно в чьей-либо компании с тех самых пор, как перебрался из Пусана в Сеул. А Чимин как-то легко и быстро умудрился оголить струны его души и вовсе не стеснялся дергать за них, исполняя известную только им двоим чудесную мелодию. Они постоянно ходят на свидания. И если сначала, надеясь узнать друг о друге побольше, Чонгук приглашал Чимина в кино, а Чимин Чонгука — в кафе, то вскоре, осознав, что сдерживать свои бунтующие чувства в присутствии друг друга им в тягость, перестали быть столь банальными и просто весело проводили время у Пака в квартире, играя в настолки, кушая роллы и целуясь. Много целуясь. Иногда и не говорили вовсе, отдавая всего себя этим коротким, или длинным, сухим, или мокрым — одним словом, разным — поцелуям. Чимин часто предлагает беззаботно прогуляться в ближайшем парке, и тогда они катаются на его классной машине по всяким точкам, останавливаются в наименее многолюдных местах и проводят около часа-двух в машине, наслаждаясь общением, объятиями, поцелуями и прикосновениями друг друга. Чонгук каждый раз чувствует себя восхитительно, потому что находит что-то особенное в том, как Чимин всячески изгибается на своем сидении, чтобы быть к нему поближе. Неважно — где и когда. Важно — с Чимином. Сегодняшнее их свидание обещало быть таким же, как прежде: Чимин позвал его прогуляться, предлагая парк поблизости и скромную кофейню за углом. Но Чонгук, отчего-то особенно соскучившийся за своим парнем за две недели (ибо пришлось изрядно повозиться с накопившейся стопкой долгов по учёбе) сходу потребовал поцелуев. Ни в какой парк они, конечно же, не пошли, да и в кофейню — тоже. Быстро доехали до дома Чимина, завалились на диван и насладились обществом друг друга вдоволь. Чонгук всегда чувствует себя вот так окрыленно, но было кое-что особенное в том, как это было сегодня, когда Чимин наконец позволил ему зайти дальше горячих поцелуев. Сегодня Чимин позволил ему коснуться себя в самых смущающих и волнующих его местах. Он не издал ни звука против того, чтобы Чон поцеловал его пупок и спустился чувственной линией беззастенчивых чмоков ниже, не старался безобидно убрать чужие руки со своих ягодиц и талии и не отводил взгляда, когда позволял все это безобразие с собой совершать. Сегодня Чимин открылся ему совершенно с другой стороны. Он был нуждающимся, влюбленным и очарованным. Младший разделял с ним те же чувства и глубоко лелеял их в своем сердце. Правда в том, что у Чимина были и есть комплексы: он всегда оставался не до конца доволен своим телом. Его сокрушало то, каким мягким и слабым он становился в моменты сильной влюбленности и уязвимости, потому всегда, с самого начала их знакомства, Пак старательно держал планку сильного, самодостаточного, уверенного мужчины, боясь показать себя с другой стороны. Того Чимина разочарования постигали гораздо чаще, чем можно было бы себе представить, глядя на него, и хотя его доверие к младшему было бесконечно, имелось некоторое мнимое препятствие, мешавшее ему снять маску. Но все это было не сегодня. Сегодня Чонгук смог убедить старшего, что быть слабым — не порок. Если Чимин хочет быть сильным, то так тому и быть, однако он, Чон, будет готов поймать его, если вдруг маска даст трещину. Младший уверенно взял на себя роль защитника и вознамерился оберегать своего хена от всего на свете, и сегодня Пак наконец-то поверил ему и сбросил замки на дверях. Не было ничего страшного в том, чтобы открыться Чонгуку — так убеждал себя Чимин. Теперь Чонгук пребывал в высшем восторге. Он был доволен, как наевшийся мартовский кот. Он помнит все прикосновения, все отзывчивые звуки, все эмоции, стремительно сменяющиеся на чужом лице, и ему в самом деле потребуется масса сил, чтобы приковать себя сегодня к постели, ибо сна у него ни в одном глазу, и все, о чем он только может думать, так это о своем прекрасном принце и о том сокровенном, что тот ему доверил. Казалось, что вся его жизнь разделилась на до и после, и Чонгук был чертовски рад тому, что происходило после. Ему нравилось находиться в состоянии, полном окрылённой влюблённости, и он желал, чтобы скорее наступил момент, когда они смогут довериться друг другу целиком и без остатка. Чонгук верит, что рано или поздно это произойдет, и потому готов ждать столько, сколько потребуется, чтобы Чимин смог открыть ему все стороны своей души.

***

Что-то не так. Чонгук знал, что что-то идёт не так, ещё с того самого момента, когда, сев в чужую машину, их взгляды пересеклись. Он мгновенно почувствовал витающее вокруг напряжение, что стало первым отрезвляющим звоночком. Что-то произошло, но Чимин угрюмо молчал об этом, говорил с ним на отвлеченные темы и частенько старался перекинуть инициативу беседы на младшего. Чонгук ему поддавался, надеясь, что Чимин сам расскажет все, как созреет. Чонгук знал, что что-то идёт не так. Он окончательно убедился в этом, когда, гуляя по набережной, Чимин продолжал смотреть куда-то вдаль, находясь мысленно где-то не здесь и никак не реагируя на восхищения младшего относительно прекрасного пейзажа. Чона это потихоньку начинало выводить из себя. Его прекрасное настроение с каждым сухим "мм" все сильнее вязло в болоте. Чонгук знал. Он чувствовал, что что-то произошло, и чем дольше продолжался этот спектакль, тем сильнее он желал антракта и долгожданных ответов. И хотя он чертовски страшился услышать какую-нибудь горькую весть, ему было необходимо услышать правду. Ведь страху надо смотреть в глаза. Он точно не вспомнит, о чем именно они говорили, прежде чем его выдержка рухнула, но, кажется, Пак говорил ему что-то про красивую луну, когда Чонгук мягко потянул его на себя, привлекая все его внимание. Чимин посмотрел на него грустными глазами, и тогда Чонгук ненавязчиво, стараясь не выдавать своего напряжения, поинтересовался у него о причине плохого настроения. Пак громко вдохнул, и Чон одновременно с ним задержал дыхание. Тогда Чимину потребовалась еще минута, чтобы собраться, а Чонгук и не торопил его, хотя и пребывал в напряжении, чувствуя, что с минуты на минуту сорвётся и заплачет прямо так, не зная даже причины. Тем не менее он всеми силами старался успокоить старшего поглаживанием его ладони большим пальцем, расположить к себе и дать силы на, как ему казалось, тяжёлый разговор. Тогда это произошло. Миг, когда мир перевернулся с ног на голову. Честно говоря, Чонгук не хотел услышать этого. Он тщетно надеялся, что все будет нормально и что плохое настроение парня, как и слезный блеск в чужих глазах ему всего лишь почудились. Однако все было не так радостно и даже хуже, чем Чонгук уже успел представить в своей голове. Суровая правда заключалась в том, что в то время, когда они полностью доверились и открылись друг другу, в то время, когда они нуждались друг в друге больше обычного, им грозило внезапное расставание. — Я не хочу этого сейчас, правда! Н-но, — оправдывался Пак, удерживая слезы в глазах изо всех сил. Чонгук же потупил взгляд в пол и был как в прострации. Он слышал Чимина, но не мог сказать ничего в ответ. В голове как на повторе звучали чужие слова, сказанные сломленным сладким голосом: «Я должен уехать». Он потерял себя, потерял ощущение времени. Все, что имело значение — эта горькая фраза, этот горький приговор. — Чонгук, я не думал, что так выйдет! — Чимин так отчаянно нуждается в поддержке, в теплом слове. Проблема же в том, что Чонгук нуждается в этом не меньше, и потому им сложно помочь друг другу прямо сейчас. Он не чувствует ничего, и даже того, как по щеке скатывается уже не первая слеза. Он не чувствует языка, и не может произнести ни слова. Ему приходится приложить немало усилий для того, чтобы заставить тело подчиниться своим желаниями, и тогда он, все ещё ошеломлённый тем, что услышал, все же находит в себе силы потянуть старшего за руку и впечатать в свою грудь, ведь они оба нуждаются в этом. Слов так и не было. Только эмоции. Он плакал тихо, в то время как Чимин рыдал навзрыд. Чимин не хотел уезжать, но должен. Он был растерян, когда узнал, что ему наконец-то оформили грант на обучение заграницей. Всего год назад он мечтал об этом, а теперь, обретя Чонгука, свое новое счастье, не имел понятия о том, в пользу чего должен сделать выбор. Ему показалось, что после их последней встречи выбор стал очевиден, но он вновь пошел на попятную, и когда родители, обеспокоенные настроем своего сына, ворвались в его комнату, требуя от Пака незамедлительного решения, он почему-то выбрал то, чему сердце отчаянно противилось. Ему выпал шанс учиться заграницей, там, куда всегда тянулась душа, и исполнить все свои сокровенные мечты, росшие вместе с ним все эти годы! Пак не знал, как отказаться от этого, хотя и понимал, что Чонгук, вообще-то, тоже стал для него мечтой, и что он попросту не сможет заставить себя расстаться с младшим, ведь это требовало бы разбить сердце им обоим и не дать их прекрасным отношениям шанса на счастливое будущее. Чимин не мог расстаться с Чонгуком, ведь он был чертовски влюблен в этого парня, и бросить его значило бы расстаться с самим собой. Тогда Пак понадеялся, что Чонгук поймет. Услышит его, простит и примет. Дождется. Он плакал, много плакал, потому что только рядом с Чонгуком позволял себе быть таким слабым. Чимин обещал, что это ненадолго, но полтора года, вообще-то, очень долго. Чимин просил поддержки. Чимин просил не бросать его, просил дождаться. Что оставалось предпринять по уши влюблённому Чонгуку, кроме как дать обещание не бросать, поддерживать старшего и быть с ним на связи двадцать четыре часа в сутки? Разве мог он запретить ему идти за мечтой? Разве мог тянуть его на дно, вместо того, чтобы подтолкнуть вперёд? Разве мог обижаться на него за то, что он старается ради собственного счастья? Правильно. Чонгук тоже не нашел ответа на все эти вопросы. Если счастлив Чимин, то и Чонгук будет счастлив, а значит — все решено. Они вернулись в машину. Оба как в воду опущенные, расстроенные столь сильно, что на губы не лезла даже фальшивая улыбка. Чимин все пытался собраться, а Чонгук с тех пор так и не смог проронить ни слова. Он не мог поверить, что, едва обретя свое счастье, его у него безжалостно отбирают. Он не мог и не хотел верить в то, что говорил Чимин. Он мечтал, что с минуты на минуту этот страшный сон отпустит его из своих цепких лап. Но это был вовсе не сон. И чтобы смириться с этим, ему потребовалось ещё около получаса. Долгих, томительных, невыносимых полчаса. Тогда он наконец заговорил: — Когда ты должен уехать? — Родной голос звучал как не свой. Такой сухой, горький и расстроенный. Он вновь боялся услышать ответа, хотя уже и догадывался, каким он будет. — Через три дня мой самолёт, — кажется, Пак снова плакал. А может он и не прекращал с тех самых пор, просто Чонгук, потеряв себя, потерял и его. Чон кивнул и снова ушел в себя. Он не мог избавиться от глупого и лживого чувства предательства. Ему казалось, что его бросают, хотя именно Пак был тем, кто мгновением ранее просил не бросать его. Чимин должен уйти. Чонгук не знает, на что злиться, чтобы справиться с собственным горем. — Мы сможем ещё увидеться? — На пороге слёз уточнил он. Не было ничего больнее того грустного отрицательного мычания со стороны старшего и того, как он после этого потянулся за Чонгуком и повторно зарыдал на его плече. Это их последняя встреча перед расставанием на целых полтора года. Чонгук обещал быть сильным для Чимина. И хотя в его собственной душе — буря, он забил на свои горькие чувства и всецело отдался цели успокоить любимого человека. Пусть ему и удалось остановить чужой поток слёз, дыру в сердце, что появилась у них обоих, он залатать не смог. И не сможет в ближайшие полтора года. Они долго прощались в тот день. Все никак не могли отпустить друг друга. Каждый сантиметр казался бесконечным. Каждая секунда — упущенным мгновением. Но время шло. О Чонгуке забеспокоилась мать, о Чимине — строгий отец, и им пришлось расстаться. Скрепя сердце они разорвали хватку рук и разошлись каждый в свою сторону, боясь оборачиваться, ведь знали, что от прощальных взглядов им станет лишь больнее. Чонгук стойко держался до входа в комнату. Весь путь домой он старательно глушил в себе тревогу и отчаяние и убеждал себя в том, что это вовсе не расставание. Они ведь по-прежнему вместе! Им всего лишь надо подождать. Он ведь справится, правда? Чонгук не знал, что ответить самому себе на этот вопрос. Стоило ему оказаться в комнате, так он моментально громко, не стесняясь никого, взревел навзрыд, пиная все, что попадалось под ноги. Чувства, что он приглушил ради любимого, неконтролируемо полезли наружу. Ему было горько, больно и тяжело. Он не хотел принимать то, что не сможет увидеть Чимина в ближайшие полтора года. Чонгук отказывался принимать этот город без своего принца. Мать, что по обычаю возилась в такой час на кухне, была в ужасе, заслышав громкий вой и звук разбившегося стекла из комнаты единственного сына. В страхе она почти что выдернула дверь с петель, чтобы проникнуть в комнату к одичавшему чаду, и, найдя того в порыве безумия, она, не тревожась ни за что более, приблизилась к нему и крепко вжала в свою грудь. И плевать она хотела на осколки стекла, впившиеся в ее колени. Плевать ей было и на то, что разбита ее любимая драгоценная ваза. Плевать было на все и вся, кроме своего взрослого сына, ревущего в три ручья. А Чонгук в руках матери нашел покой. Было что-то успокаивающее именно в этих мозолистых, покрытых морщинками руках, поглаживающих его по спине и вплетающихся в отросшие волосы, и потому его резкая истерика медленно, но верно, отступала. Он потихоньку опустился на пол, улёгся к матери на колени и долго-долго плакал о Чимине, о своем прекрасном принце, не заботясь вовсе о том, что до этого момента его мать понятия об этом самом Чимине не имела. Мама ничего не говорила: ни слова, ни вздоха осуждения ему не довелось услышать от нее в тот страшный вечер. Да разве могла она смеяться над чувствами сына, когда тот был так сломлен? Конечно же нет. Поглаживая его щеки, она лишь продолжала шептать успокаивающие слова, пока сон, наконец, не поглотил ее сына целиком, оставляя их двоих посреди всего хаоса. А во сне у Чонгука — ничего. Штиль. И лишь едва слышимое: «Я должен уехать на полтора года». Им предстояло полтора года, и Чонгук не знал, что ему делать теперь, ведь они забыли прощальный поцелуй.