Плохим девочкам везёт в любви

      С течением времени соулмейты неизбежно перенимают привычки друг друга — у некоторых даже становятся одинаковыми предпочтения в еде и музыке. Природа делает все, чтобы сократить список причин, способных спровоцировать расставание — и Кимико отчасти даже рада, поскольку схожие привычки способствуют лучшему взаимопониманию, но потребность просыпаться в семь утра...       Риндо — жаворонок. Кимико считает, что в его организме есть какой-то сбой — потому что вскакивать с постели, едва лучи солнца покажутся над Токио, противоестественно. Особенно в выходной.       Она была готова смириться с пустующей половиной кровати: заматывалась в одеяло, как гусеница в кокон, и досыпала положенные часы, пока Риндо уходил в зал. После он возвращался, готовил завтрак, будил Кимико — нередко поцелуями, — и она неохотно выбиралась из плена теплой постели.       Такой распорядок дня их устраивал. Обоих. Пока Кимико не начала просыпаться раньше. Она открывала глаза, смотрела на экран мобильного, видела там зловещие цифры — и со стоном переворачивалась на бок, зарываясь в одеяло. И не могла уснуть.       Через полчаса, как правило, Кимико сдавалась, вылезала из кровати и шла в сторону кухни, чтобы сварить себе крепкий кофе. В такие дни она оставалась злой на весь свет — не помогал даже Джам, преданно вертящийся у ног в ожидании лакомства.       Сегодняшнее утро не стало исключением — в семь утра Кимико уже сидит за столом, мрачно разглядывая приевшийся за окном пейзаж. Серые высокие здания, которым ни конца ни края — за ними не видно даже неба.       — Сегодня вечером ужин, — Риндо перебрасывает влажное полотенце через плечо. — Помнишь?       — Помню, — Кимико зябко дергает плечами.       Ее голос тусклый и практически бесцветный, взгляд безотрывно устремлен в одну точку.       — Что-то не так? — настораживается Риндо.       — Предчувствие какое-то нехорошее, — Кимико поворачивается к нему. Выражение ее лица смягчается, в глазах появляется лукавый огонек. — А ты сильно опаздываешь?       Риндо усмехается. Этот тон он хорошо знает.       — Смотря что ты хочешь предложить, золотце.

***

      — Пожалуйста, пропустите!       Крик, в котором звенит отчаяние, настолько громкий, что Харуми вздрагивает всем телом. Стоящий рядом с ней охранник немедленно заслоняет происходящее справа — его ладонь настойчиво, но аккуратно подцепляет локоть госпожи Хайтани, чтобы увести в безопасное место.       — Подожди, — Харуми стряхивает чужие пальцы.       Крик — женский, даже девичий — резко обрывается, сменяясь мычанием, какое бывает, если зажать ладонью рот.       — Госпожа Хайтани...       Она делает шаг в сторону, чтобы увидеть все самой. Девушка — девочка даже, совсем юная — практически висит на руках охраны, которая тащит ее к выходу. Белая задранная футболка, длинные ноги в кедах — и рыжие, огненно-рыжие волосы.       — Отпустите, — произносит Харуми.       Ее голос тих, но этого оказывается достаточно. Акио, работающий ее тенью, передает приказ громче — и охрана послушно замирает. Харуми с долей улыбки наблюдает, как нарушительница спокойствия вырывается из чужих рук, деловито поправляет одежду, бросая наглые взгляды на невозмутимую охрану.       Закончив приводить себя в порядок — на деле же, Харуми видит: девочка просто пытается успокоить себя, несколько раз проведя ладонью по растрепавшимся волосам, — она шагает к ним. Замирает на расстоянии — и вовсе не из вежливости. Просто Акио преграждает ей путь, молчаливо показывая: дальше — нельзя.       Иногда это чертовски утомляет. Харуми чувствует себя редкой и хрупкой вещью — какой-нибудь реликтовой вазой, до которой невозможно дотронуться, иначе она обратится в пыль. Но — она понимает — безопасностью в их с Раном случае нельзя пренебрегать.       — Меня зовут Тамура Сэкэра, — говорит девочка. На вид ей лет шестнадцать-семнадцать. — Я хочу устроиться к вам на работу.       — У нас нет подходящих вакансий, — качает головой Харуми. — Да и твой возраст...       Говоря это, она разглядывает Сэкэру пристальнее — одежда чистая, в хорошем состоянии, плечи расправлены, подбородок вздернут. Тамура выглядит как ребенок из приличной семьи — по крайней мере, на первый взгляд.       — Я уже могу работать, — упрямо возражает Сэкэра. — Неполный рабочий день. Согласна на любую плату. Пожалуйста.       Если бы не это "пожалуйста" в конце — можно было бы решить, что Сэкэра не просит, а требует.       — Можем поговорить завтра, — сдается Харуми. — Я буду здесь, Сэкэра. Приходи после обеда.       Она кожей чувствует молчаливое неодобрение, зная, что этот разговор будет передан Рану вплоть до мельчайших подробностей.       Плевать, — думает Харуми. — Это мой центр.       Говорят, если часто повторять ложь, то в нее можно поверить. Пока что не работает — но Харуми же не сдается, отчаянно пытаясь убедить себя в том, что имеет какое-то значение.       На деле же кольцо на ее пальце обладает большей властью, чем она сама.       Госпожа Хайтани.       Жена одного из самых влиятельных людей Японии. Даже сама Харуми не знает, как далеко простирается власть Рана, насколько обширно его влияние...       Паутина раскинута по всему, до чего братья Хайтани смогли дотянуться.       — Спасибо, — Сэкэра глубоко кланяется в знак признательности. — Я непременно приду.       — Позаботься, чтобы ее пропустили, — вполголоса отдает приказ Харуми.       Лицо Акио, как обычно, статично — но в его взгляде виднеется крошечный намек на недовольство. Тем не менее, он не может оспорить приказ.       Это может сделать только Ран.       Сэкэра уходит, неловко переставляя длинные ноги — типичный неуклюжий подросток. Харуми не может отвести глаз от худощавой фигуры и длинных рыжих волос — смотрит ей вслед.       Как же она похожа на меня, — ногти впиваются в ладони. — Девочка, желающая помочь кому-то... Но я никому не помогла — только все испортила.       И следом другая, не менее удушающая мысль:       Кем бы я стала, если бы не Ран? Если бы не связь, намертво соединившая нас?..       Акио вежливо откашливается.       — Госпожа, нам пора ехать, если не хотите опоздать на ужин.       Голос охранника возвращает Харуми в реальность — не суровая и не счастливая: просто реальность, с которой нужно смириться, потому что время не отмотать назад.       Ресторан, где состоится ужин, принадлежит младшему Хайтани и всецело является его очередным детищем. Они с Кимико не могут иметь детей, потому все силы вкладывают каждый в свое: Риндо — в ресторанный бизнес, Кимико — в Джама.       По пути они заезжают в квартиру — чаще всего здесь остается Ран, когда дел становится слишком много, чтобы тратить время на дорогу в загородный дом. Харуми меняет костюм на платье, несколько раз проводит расческой по рыжим волосам — все такие же блестящие, яркие, точно огненная река, они по-прежнему приковывают все внимание, уводя его от глаз.       Ран как-то сравнил их с грозовым небом, — рассеянно вспоминает Харуми. — А сейчас они серые, словно... Пепел.       Тихие шаги — вкрадчивые, медленные — заставляют ее прерваться. Она откладывает расческу в сторону, переводит взгляд на отражение двери в зеркале, безошибочно определяя, кто стоит за ней.       Рана она чувствует так же хорошо, как любую часть собственного тела. За прошедшее время связь укоренилась настолько, что иной раз Харуми кажется — это даже не нить соулмейтов, а что-то большее.       Болезнь и исцеление в одном флаконе.       Она не догадывается и не предполагает — она точно знает: один без другого умрет.       Дверь открывается без стука. Харуми видит своего мужа на пороге — дыхание перехватывает каждый раз. Сколько бы часов или лет они ни провели вместе, ей все кажется, что этого всегда будет недостаточно.       Ран красивый. Как и в первую их встречу на заброшенной свалке автомобилей, он сразу же завладевает вниманием любого человека — не насмотреться. Но если тогда его красота была острой, небрежной — двухцветные волосы, тугие косы, высокомерная язвительность — то сейчас она стала дьявольской.       Утомленное выражение лица нисколько его не портит — напротив, придает аристократичности. Движение, ранее порывистые, стали плавными, вместо режущих фраз — точечные удары в цель.       — Ты еще не готова?       — Почти, — Харуми на ощупь находит нить жемчуга, вытягивает из шкатулки.       Ран проходит в комнату, встает позади. Ледяные пальцы ложатся на ее кожу, ловко справляются с замочком, вызывая приятную дрожь.       Он склоняется, чтобы запечатлеть нежный поцелуй на ее макушке, ненадолго задерживается в таком положении — Харуми блаженно прикрывает глаза, полностью отдаваясь этому чувству — абсолютной, безусловной любви.       Путь, что они прошли, надломил их — ее так точно. Ран же вступил на эту дорогу будучи нещадно истерзанным внутри — глупо полагать, что прошлое милосердно оставит его душу.       Но что бы он ни делал, как бы далеко ни зашел — там, где ступает его нога, прокладывается путь для двоих.       — Может, не поедем? — еле слышно говорит Харуми.       — Плохо себя чувствуешь? — настораживается Ран.       Если солгу, не выпустит из дома еще неделю, — она украдкой вздыхает.       — Нет.       — Риндо очень хотел увидеться. В следующем месяце они уезжают, — Хайтани беззлобно усмехается. — Кимико собралась в Грецию, посмотреть на какие-то древние развалины.       — Ей нужны новые впечатления, чтобы отвлечься, — Харуми не заканчивает фразу, потому что любое упоминание столь деликатной вещи болезненно.       Странно, что именно их пару судьба обделила — из Риндо вышел бы отличный отец, из Кимико — заботливая мать. Харуми же детей боится, как огня — слишком тяжелый груз ответственности.       — Я не спорю, — спокойно говорит Ран.       Но если бы он не захотел — никто бы никуда не поехал, — понимает Харуми. Иногда ей становится страшно от осознания того, сколько власти сосредоточено в его руках.       Человеку не дозволено столько.       Усталость в его глазах — явное подтверждение тому, что Рану скучно... Вот уже несколько лет. Он читает людей, как книги по диагонали, для него не существует границ и рамок, а все вещи, обычно волнующие людей, стали обыденностью.       Любая покоренная вершина перестает быть мечтой, превращаясь в обычную гору камня.       — Хорошо, — она встает. — Едем на ужин.       Слыша ее согласие, Ран не чувствует ничего — ни удовлетворения, ни досады. Жить стало... Пресно, словно бы все потеряло вкус.       Если что-то присутствует в избытке, то неизменно утрачивает значимость.       Есть только одна вещь, над которой не властен ни он, ни кто-либо другой — смерть.

***

      Нана смотрит на них, мучающих ее живых призраков — Харуми, Ран, Риндо, Кимико, — в последний раз. Взгляд хаотично цепляется за детали, выныривающие из размытой дымкой реальности — серый жемчуг на тонкой шее, затягивающая пустота в центре фиалковой радужки, очки в тонкой оправе, темные вьющиеся волосы.       Жертва выбрана.       Нана вскидывает руку с пистолетом, целясь в Харуми. И стреляет.