Плохим девочкам везёт в любви

      Все жертвы беспечны в роковой момент.       Привыкшие к вездесущей опасности, они, осторожные ежеминутно, обычно затравленно озираются по сторонам — сканируют местность, внимательно переходят дорогу только на зеленый, не трогают электроприборы мокрыми руками и избегают темных переулков.       Но рано или поздно любая жертва расслабляется. Думает: вокруг — никого.       Думает: мне нужна передышка.       И не знает, что за ней постоянно — и безотрывно — наблюдают глаза хищника.       Если спросить кого угодно: в чем различие между зверем и его добычей, можно услышать массу вариантов, но самыми распространёнными всегда оказываются ответы про кровожадность, жестокость, наличие острых клыков и способность совершить убийство; в то время как единственное, что отличает хищника от жертвы — это терпение.       У хищников оно безграничное.       Выжидать, смиренно застыв или крадучись, смотреть, пока глаза не нальются кровью или не засохнут от ветра — и ничем не выдать себя: ни словом, ни жестом, ни тенью.       Наблюдать.       И она наблюдает — как величаво скользит между неприметными машинами среднего класса дорогой автомобиль с сияющими черными боками, медленно занимая самое удобное место на парковке и как скромно рядом тормозит еще три транспортных средства — охрана.       Да, у жертвы всегда должна быть охрана, иначе она рискует быть съеденной очень быстро.       Дверца распахивается, закрывая обзор на пассажира — ей с ее места видно, как сначала на землю ступает одна мужская нога, затем вторая, а после — мужчина отходит чуть в сторону, помогая выбраться своей спутнице.       И снова: твердость асфальта непременно должна промяться под острым каблуком — так уверенно и твердо Харуми стоит на ногах в этой жизни; в голове возникает нелепая шутка о красной ковровой дорожке, которая никогда не будет озвучена — все равно нет никого, кто бы смог ее оценить.       Взгляды, которыми обменивается супружеская пара Хайтани, заставляют старые раны ныть как сросшиеся кости в непогоду. Всего лишь секунда — безмолвный обмен словами при помощи глаз, поворот друг к другу — как две копии, — и они скрываются за широкими спинами охранников.       На вторую пару, идущую рядом, она не обращает внимания. Это не то, что ей нужно — всего лишь деталь, важная для исполнения задуманного, но не вызывающая особого интереса.       Ее взгляд всегда направлен только на Рана и Харуми — без исключений.       Стеклянные двери ресторана услужливо разъезжаются перед ними в разные стороны, работники подобострастно склоняют головы — от шлейфа холодного величия, неизменно сопровождающего их, тускнеет даже старательно — до блеска — натертая посуда.       Ей не слышно, о чем переговариваются те четверо, занявшие столик в отдалении от других посетителей: обсуждают ли меню и интерьер, восхваляя безупречный вкус младшего Хайтани — или же обговаривают детали очередного преступления, маскируя ужасающие своей сутью слова негромким смехом и улыбками.       Но и это не имеет значения. Важно лишь то, что за последний год они впервые собрались в общественном месте вчетвером — так, как ей нужно.       Она умеет ждать, — терпеливо, стиснув зубы и надломанные ногти вонзив в обветренную, сухую кожу, — но этот год, как и предыдущие четыре до него, показался ей вечностью.       В отличие от тех, кто носит фамилию Хайтани, в ресторан она заходит через черный ход.       Проводит ладонью по белой, грубой на ощупь ткани своей фирменной рубашки — прямо по ребрам, — и ощущает, как в такт ее движению внутри колышется тягучая, выжигающая все на своем пути, едкая кислота-ненависть.       Ненависть растет в ней подобно ненасытному паразиту — она кормит его размытыми воспоминаниями, старой инвалидной коляской в углу комнаты, уже покрывшейся пылью, сухими глазами, в которых нет слез — все выплаканы.       Ненависти всегда мало — в ее теле не остается ничего человеческого.       Она не помнит голос брата, забывает, как ощущались его прикосновения к ее макушке — он любил проводить ладонью ото лба до затылка, а она возмущенно дергалась, ворча о том, что он испортит аккуратную прическу.       Какой же дурой была.       Дурой до такой степени, что сейчас она ненавидит всех и вся: начиная с себя и заканчивая глупым молодым охранником, проверяющим персонал перед каждой сменой. У него влюбленные глаза, не затуманенные разумом — он жует жвачку и краснеет стыдливо, когда она провокационно смотрит на него из-под густых ресниц, разводя руки в стороны.       Чужие ладони, робко обшаривающие талию, ее не смущают, но она делает вид, будто робеет от этих неумелых прикосновений. Старший ребенок в семье, которая взяла ее на попечение, в отличие от этого охранника — ни капли не стеснялся.       И, конечно же, этот увалень не проверяет ее вещи, когда она смущенно лепечет что-то о нижнем белье, которое она купила прямо перед сменой. Два алых пятна на его щеках заставили бы ее умилиться, если бы…       Если бы она выросла с любящим братом и его невестой.       Но она росла не с ними.       И она знает, кого за это благодарить.       С того дня, когда Джанко Це — она узнала его имя намного позже, тогда он был для нее просто красивым незнакомцем в дорогом костюме с запонками, — появился в приюте и положил перед ней кассету с записью телефонного разговора между убийцами ее брата и Раном Хайтани, в душе Наны зародился первый росточек ненависти.       И она росла вместе с Наной — крепла и набиралась сил, пока хозяйка пристально следила за крошечными обрывками о братьях Хайтани, просачивающимися в прессу. Чаще всего газеты писали про Харуми — в девичестве Вада, спустя год она стала госпожой Хайтани, — ее лицо крупным планом с незыблемым спокойствием в серых глазах, округлые жемчужины в ушах, медово-рыжие волосы — смотрело на Нану с главных страниц, мерещилось в темных зеркальных поверхностях и снилось в кошмарах.       Нана бы все отдала, чтобы хоть раз увидеть брата во сне. Но вместо него всегда приходила Харуми.       Ее называли королевой, восхваляя то, что она делает — от фотографий из детских домов и исправительных центров, где дети так и липли к ней, Нану тошнило завтраком по утрам.       Она ненавидела ее всем сердцем.       Но гораздо больше она ненавидела Рана Хайтани — о нем газеты упоминали редко, чаще это были скучные снимки с каких-нибудь приемов — его драгоценная супруга особенно любила посещать выставки и торжественные открытия галерей, а Ран неизменно ее сопровождал.       От холеного лица веяло таким холодом, что Нана начинала дрожать в ознобе и нервно грызть ногти, сворачиваясь в клубок в своей темной и насквозь промерзшей комнате.       Лишь один раз она наткнулась на фотографию, которая попала в печать, верно, по ошибке — потому что на ней супружеская пара Хайтани смотрела друг на друга: очертания изящной женской спины и собранных наверх густых рыжих волос на переднем плане — и Ран, стоящий напротив и глядящий на Харуми — таким взглядом, что Нану вместо привычного холодка бросило в жар.       Снимок казался чем-то интимным, словно она оказалась в чужой спальне или стала свидетелем признания в любви, которое должны были услышать только двое.       Фото она сохранила — как напоминание о том, что два этих монстра счастливы.       А ее брат и его невеста гниют в земле.       Нана выходит в зал с дежурной улыбкой, — она работает в ресторане пару месяцев, и все это время упорно ждет, когда же все Хайтани соберутся за одним столом.       Четыре будущих трупа.       Ей приходится вежливо кланяться, раболепно глядеть на них благодарным взглядом — как же, помогли сироте, выучили, выкормили, даже вот — на работу приняли, — пока внутри Наны рвет все в клочья и мечется по углам голодная ненависть.       Сегодня она наконец-то нажрется до отвала.       К этому дню Нана готовится — у нее в сумочке припрятан яд, способный убить человека за считанные минуты. Лежа на смятых простынях, пропахших скорбью, она представляет, как их лица подернутся изумлением, а после — первобытным ужасом, а она будет стоять и смотреть, как они умирают.       Ей после такого тоже не жить, но Нане не страшно — она давно не живет, а существует, словно робот, запрограммированный на одну цель — истребление.       Нана представляет: если бы она была чуточку посмелее, хитрее, изворотливее — она бы разделалась с ними при помощи ножа, своими руками — исполосовала бы все их красивые лица, стащила бы дорогую одежду и украшения — все это заработано чужой кровью. Кровью ее родных, и она только кровью смоется.       У Харуми взгляд — в цвет жемчуга на ее шее — теплеет, когда она видит Нану, а у последней зрачки дичают и светлеют от ненависти, улыбка прирастает намертво и останется с ней навечно, став посмертной, когда охранники, спохватившись, выхватят оружие.       Скоро все закончится, — Нану потряхивает от возбуждения, волнения и сладкого ужаса, когда она высыпает содержимое пакетика в открытую бутылку вина.       Не по правилам — но она знает, никто не сделает ей замечание, несчастной сироте с тусклыми волосами и обломанными под корень ногтями; ночами Нана воет, катаясь по полу, впивается пальцами в пол и скребет его отчаянно после очередного кошмара.       Нана боится спать, поэтому вечно ходит с синяками под глазами — тоненькая, словно тростинка, вся просвечивающая на свету. Она не хочет ни собственного дома, ни воскресных ужинов с кем-либо, ни новую кофемашину — Нана хочет, чтобы виновные поплатились, а кошмары прекратили ей сниться.       Может, тогда она обретет покой?       Будь Нана понаивнее, она бы верила в жизнь после смерти и счастливое воссоединение с братом — но ей так плохо, что сил верить во что-то не остается — на выжженных полях не растут цветы, — ей просто хочется, чтобы все закончилось.       Бутылка с отравленным вином в руках отравленной ненавистью Наной опасно покачивается, когда ее задевает плечом другой официант, — неуклюже заваливается на бок, перекатывается и с грохотом разбивается на осколки о глянцевый пол, выстланный белой плиткой.       Все залито вином — а лучше бы кровью, — отчаянно думает Нана, глядя на сверкающее в розоватой жидкости стекло; неодобрительный вздох управляющей Юми отскакивает от нее, как и косые взгляды других работников — Нана думает только о том, что все пропало.       Все пропало. Кошмары не прекратятся.       Она не справилась.       Уборщица щедро плещет воду на пол, энергично орудуя шваброй — осколки неодобрительно позвякивают, и Нана знает — сегодняшней ночью этот звон приснится ей.       Нет, так не должно быть. Она же больше не выдержит — она же не справится, не переживет — еще сколько, год? — она же сломает себе все пальцы, и вопьется зубами в запястье, перегрызая вены, как дикий зверь.       Нет, нет, нет, у охранника — того самого, со смущенной улыбкой и нелепой прической, — есть пистолет.       Нана умеет стрелять — десять из десяти, если вместо мишени представить лицо Хайтани.       Он даже ничего не понимает, тупица, когда она зовет его в подсобное помещение и ударяет сзади по голове — валится на пол, как мешок, плотно набитый мусором; и его нелепая прическа становится еще более нелепой, когда корни волос окрашиваются в красный.       Пистолет в руке — тяжелый, скользкий, потому что пальцы — мокрые; Нана сглатывает ставшей кислой слюну, внутри все перекручивается, как в барабане стиральной машины, все органы — в ком; ноги ватные и дрожащие — она не ела сколько уже? Семь часов или дней?       И пол под ногами — такой же скользкий, как и прохладная рукоять оружия, Нана в курсе, она же не тупица, в отличие от охранника — у нее есть всего несколько секунд, один выстрел — она не обольщается: ее расстреляют на месте. Сразу же.       Нужно просто выбрать, в кого из четверых выстрелить.       И у Наны — минута на раздумья, пока она шагает в зал, бездумно глядя, как под ногами сменяются квадратики плитки и ведя им счет — первый, второй, третий…       Нана загадывает: если не наступать на швы, все получится.       Повторяет как мантру: все получится, все получится, все получится. Первый, второй, третий…       Убить Рана Хайтани — ключевую фигуру в этом безумном сражении, оставив ненавистную ей женщину вдовой?       Или Харуми — пусть Ран почувствует, как это: потерять близкого? Может, она тоже будет ему сниться и каждую ночь доводить до утробного крика?       Первый, второй, третий.       Выстрелить в Риндо Хайтани? Пусть Ран потеряет брата — око за око, такой ведь принцип он исповедует?       Или лучше Кимико — Риндо возненавидит Рана, так можно причинить боль обоим братьям.       Первый, второй, третий.       Нана выходит в зал — официанты удивленно оборачиваются, когда она на негнущихся ногах проходит мимо, избегая наступать на швы. Какой-то столик окликает ее, но она не отзывается.       Нана принимает решение, и ладонь неожиданно становится сухой, а хватка — крепкой.       Она смотрит на них, мучающих ее живых призраков — Харуми, Ран, Риндо, Кимико, — в последний раз. Взгляд хаотично цепляется за детали, выныривающие из размытой дымкой реальности — серый жемчуг на тонкой шее, затягивающая пустота в центре фиалковой радужки, очки в тонкой оправе, темные вьющиеся волосы.       Нана вскидывает руку с пистолетом, краем глаза видя, как охранники тянутся к оружию. И стреляет.