Как сложно быть ангелом

Я кое-как срастил её кости, чуть не потеряв сознание. — Они очень хрупкие, постарайся не бегать и не перегружать ногу ближайший месяц, — тяжело дыша сказал я. — Спасибо, — она обняла меня. — Не за что. Это ведь ТЫ меня спасла, — неловко улыбнулся я. Софа посмотрела мне в лицо. — Ты в порядке? — Я немного устал… — Я вижу, но я не о том. Ты очень грустный. — я опустил глаза. — Тот ангел… Уриил тебе что-то сказал? — Только правду. — Правду в вашем общем понимании? — Вроде того. — Я могу что-нибудь сделать? Например принести попить и выслушать. Что я и сделаю. Она напоила меня чаем, вытерла кровь с подбородка и шеи и приложила лёд к синяку на скуле. Я рассказал ей абсолютно всё. Я был слишком разбитым, чтобы фильтровать свои мысли. Софа приобняла меня за бок. — Давай его на бутылку посадим? — А смысл? Он ведь прав. Я изнеженный жирный трусливый мямля, которому просто повезло быть братом народного героя. — Рафи, — Софа взяла меня за руку, — ты всего-навсего чувствительный и ранимый мальчик. Ты добрый, милый, заботливый, открытый, ты прелесть. Ну пухленький немножко, что тут ужасного? — Множко. Я не пухленький, Софа, пухленькая ты. Я толстый, жирный, я огромный. — Я уже говорила, это очень деликатная тема для многих таких же стеснительных пончиков, как ты. Этим очень легко задеть, и люди, и как выяснилось, ангелы тоже, этим пользуются. На деле все мы любим еду, потому что это вкусно, просто кто-то набирает на зиму жирок, а кто-то не особо. — Я не знаю, как реагировать. — ЭТО правда, Рафи. А не оскорбления и упрёки. Если честно, то когда парень плачет, это… — она нежно улыбнулась. — Это так… не знаю, трогательно что ли. Так и хочется подойти, обнять, чмокнуть и утешить. — Я могу хоть по десять раз на дню рыдать, раз тебе так нравится. — Ты впечатлительный и открытый миру мальчик, Раф, почему ты не любишь себя за это? ты не тряпка, ты просто чувствительный. Я пискнул и шмыгнул носом. Всхлипнул. Софа умилительно засмеялась и обняла меня плотнее. — Пончик настоящий. — Ты такая… т-ты мне жизнь спасла… ты самая хорошая… — скулил я, прижимая девушку к себе. Она взяла моё лицо в руки, вытирая мне слёзы. Мы были так близко друг к другу. Я слышал, как бьётся её сердце, как она тихо дышит, и я чувствовал её. Совсем рядом, со мной, здесь. В моих руках. — У тебя глаза такие красивые, — сказала она, поглаживая мою щёку. — Как у тебя, — ответил я, пялясь ей в лицо. Она слегка засмущалась. Она с виду такая уверенная, нагловатая, даже немножко опасная, а на самом деле такая же, как я. её так же легко смутить, или подкупить сладкой булочкой. — Мне кажется, я… я… — Я тоже, — прошептал я, подавшись вперёд. Я закрыл глаза. Мне всегда казалось, что они должны быть закрыты в этот момент. В следующий миг я почувствовал вкус брусники, сметанного крема, молока и отдалённо чипсов. Ясно, чем она там в участке занимается. Мягкие и тёплые ладони гладили меня по щеке и шее. Когда я открыл глаза, на меня смотрели гетерохромные гляделки, хозяйка которых смущённо облизывалась. — Ты на вкус как шоколадка, — тихо призналась она. — А ты как булочка с брусникой. — Мы… а что теперь? — Я не знаю. Не всё ли равно? — Возможно, — она прильнула ко мне. — Я… я тебя это… люблю немножко. — Немножко? — невольно усмехнулся я. — Вот столечко, — Софа показала малюсенькое пространство между указательным и большим пальцами. — Тогда я тебя ещё меньше. — Это в смысле?! — А всё! — Ах ты, разбойник! Я засмеялся и уложил её себе на колени. Софа улыбалась и ласкала мою щёку. — Мой пельмешек. — Моя булочка. — Мне кажется, твой брат меня нагнёт. — Я ему не дам. — Я тебе верю, мой милый лейтенант. — я слегка засмущался. — А можно мне кое-что сделать? — Что именно? — Я понимаю, что ты сильно стесняешься… но он такой миленький и мягонький. — Кто? — Он, — Софа положила ладошку мне на живот. — Ох, дрожит. Тебе неприятно? — Я… я растерялся… можешь ещё? Она ненавязчиво описала ладонью кружок мне по животику. — Ещё, — пробубнил я в её макушку. — Ты ж мой пончик! — счастливо улыбнулась Софа и трепетно меня поцеловала, продолжая ласкать пузцо. — я не могу, он мне со дня нашего знакомства покоя не даёт. — Разве? — раскраснелся я. — Да, да. Такой кругленький, тёпленький, как подушечка. Так бы и съела тебя всего вместе с этим сладким животиком. Ещё и жирок такой мягонький, я бы тебя жамкала и жамкала. — Жамкай, сколько влезет. Но тебе правда не неприятно? Всё-таки ты ведь права, это всё жир. — Да хоть вата. Рафи, — она взяла меня за большой живот. — Мне нравится, как ты выглядишь. Правда, очень нравится. Я считаю тебя красивым. — И я не тряпка? — промямлил я, прильнув к ней пузечком. Мне так понравилось быть в её объятиях, она так приятно мнёт животик. Я ошибался, я вовсе не ненавижу, когда мне брюшко щупают. Зависит от того, как и кто это делает. Мне нравится, когда меня ласкают. Особенно, когда ласкают животик. — Вовсе не тряпка. Тряпки пол моют, а не булочки пекут. Ути батюшки, что ты делаешь? — Погладь животик, пожалуйста, — пробухтел я ей в ладошку, которую стал целовать, пока выдвигал пузо и упирался им ей в бочок. — Иди ко мне, мой сладенький кругленький пухленький мягонький эклерчик! Софа повалила меня на диван и стала мять живот. Боже, неужели я не сплю? Её ручки поглаживали, покачивали, похлопывали жирок и нежно его массировали, убирая остаток неприятных ощущений от ударов Уриила. Я буквально чуть ли не лужицей растекался перед ней. Как же мне хорошо в её руках. — Рафи, милый. О боже, я её «милый»! — Да, дорогая? Она умилительно улыбнулась. — Я как-то не подумала, тебе не обидно, когда я тебя пухленьким назвала, мягоньким или кругленьким? — Мне понравилось, — чуть зарделся я. — Можешь… можешь ещё раз так назвать? — Пухленький. Как пирожок с яблоком и корицей. — Мне правда нравится, но я немного смущаюсь… это нормально? — Вполне, мой кругленький. Можешь тоже меня как-нибудь так называть. — Боже, моя сладкая пампушечка, спасибо! — я сильно чмокнул её в щёку и трепетно обнял. — Моя пышечка, плюшечка, моя самая вкусная мармеладка, моя… моя… моя Пасха с цукатами и с фундуком! — Так меня ещё никто не называл. — Такая, знаешь, сладенькая и из творога. — Без изюма? — Конечно ты без изюма. — Тогда ладно, — она чмокнула меня в нос. — Мой большой и вкусный трёхэтажный сметанный тортик с ванильными и шоколадными коржами. — С орешками? — Хорошо, с орешками. — И с завитками наверху? — Да, с такими, — она накрутила себе на палец прядь моих волос, сделав мне кудряху на чёлке. — Есть захотелось. — Пошли кушать, моя радость. У нас был стресс, надо его унять. — А сладеньким тоже? — Ну естественно, кругленький! — Люблю тебя, пышечка. — А я тебя, пончик. Нет, когда-нибудь я точно не удержусь и съем твой большой сочный животик. — Или я твой. — Эй! — Я любя, тыковка. — Ну-ну, помидорка. На кухне Софочка быстро разложила на столе найденные вкусняшки: пончики, нарезку из ветчины, конфеты, гуляш и сок. Но на пару мы всё смели довольно быстро, поэтому заказали две пиццы. Спустя двадцать минут аппетитный запах сыра, салями и приправ стоял во всей квартире. Я накинулся на первую пиццу, вторую ела Софа. После того, как я в одно лицо умял половину, в животе уже было очень тяжело и туго. Я откинулся на спинку стула и протяжно вздохнул, поглаживая животик. — Уже наелся? — спросила Софа, доедая всего четвёртый кусочек. — Да… уф, боже, как тяжело. — Бедняжка, — она придвинулась ко мне и погладила живот. — Ох, он такой напряжённый… такой тугой и округлый… тебя не тошнит?  — Нет, мне просто тяжело. Я вроде наелся, но пицца так вкусно пахнет… — я вздохнул. Софа улыбнулась и взяла один кусок. — Может, попробуем доесть? Утром она будет не очень вкусной. — Попробуем, — я укусил. Флейм кормила меня, вытирая щёки и массируя и расслабляя мне брюшко. Я стонал, льнул к ней, тяжело дышал, и ел. Ел и ел. Живот округлялся и расширялся, вскоре он был таким тугим, что едва ли не трещал по швам. У меня мелькнула мысль, что если кольнуть его иглой, он просто лопнет. — Нет, я не могу, — жалобно захныкал я, выпячивая к ладоням девушки пузцо. — Ох… больше не лезет… — Мой маленький, мой толстенький, — она целовала меня в щёку. — Всего два кусочка осталось. Постарайся, кругленький, ты справишься, я в тебя верю. — Нет, я устал, — ныл и жаловался я. — Я больше не могу… нгх, я заполнен до краёв… — Неправда, милый, ещё немножко местечка должно быть. Ну пожалуйста, мой сладенький, мой аппетитный, открой ротик. Мы совсем тихонечко, медленно, помаленьку. — Очень медленно? — уточнил я, откинув голову назад. Жарковато. — Очень-очень, — кивнула Софа. — Масенькими кусочечками. — Тогда ладно, — я укусил совсем немножко. Потом ещё и ещё. Ел я полулёжа на диване в кухне, и даже так чувствовал, как переполненный желудок давит на диафрагму и мешает дышать. Живот напоминал большой идеально круглый шар, ну или последние месяцы беременности. Еле-еле я съел полтора кусочка. — Нгх, Соф… Софа… — Да? Что такое, толстенький? — Мне… меня сейчас стошнит… я правда больше не смогу… — Всё-всё, больше не будем, дыши, любимый, — она убрала мне с глаз волосы и потрогала щёки и лоб. — Ох, аж упрел весь, так активно кушал. — Погладь… погладь, Софа, умоляю… мф, мне больно… — Глажу-глажу, мой дорогой, — она очень аккуратно ласкала мне бока и брюшко, легонечко массировала и покачивала. — Я тебя тронуть как-то не так боюсь, вдруг тебя вырвет, моя бедняжка. — Скоро полегче станет… уф… не дашь водички попить? — Сейчас, плюшечка, — она чмокнула меня в лоб и набрала ледяной воды. Стакан девушка держала сама, ибо я не мог убрать руку от живота, которой немного его придерживал, чтобы сильно не давило, а второй держал ладошку Софочки. — Ещё, или напился? — Я всё… мф… спать хочу… — Засыпай, кругленький. Ты так хорошо покушал, отдохни. — Я хочу с тобой…нгх, ты не уйдёшь? — Я здесь, с тобой, мой пончик. Сейчас, — она поёрзала и пристроилась у подлокотника так, чтобы я лежал на её бёдрах головой. — О, всё. Тебе удобно? Подушку подложить? — Ты сама как подушка, — я упёрся щекой ей в выпирающий животик и закрыл глаза. — Спокойной ночи. — Спокойной, мой толстенький и сладкий ангелочек, — она поцеловала меня в лоб и принялась массировать пузо. — С самым аппетитным солидным животом.