Поясняй

Что ты за человек такой? Поясняй! Почему ты за дождём в окошке наблюдаешь? Что, туда, под него попасть хочешь? Слав, ты почему-то идиот такой, думаешь, что без шапки разок под ливнем походишь — и всё. Никаких соплей, никакого ОРВИ или гриппа. Да что ты. У тебя депрессия оттого, что я просто не даю тебе погулять на долбанной улице. Я уже устал слушать этот детский лепет о том, что тебе требуется прогуляться и то, что «Вадь, Вадь, Вадь, я не замёрзну и вообще кто за пять минут начинает болеть то». Ладно. Но тогда возьми зонт хотя-бы, а то… Да в каком это смысле без него круче? Ты, скажи мне, радугу давно не видел? Бустер, сколько тебе лет, если ты посередине улицы сейчас стоишь и во всю ширь своих линз пялишься на эту семицветную дребедень, сколько ты так стоять вообще будешь? Посмотри — вещи заляпал. Ну что ты за человек такой? Поясни мне эти слова глупые свои: «я потом всё в химчистку брошу!». Что ты бросишь, если всё давно уже убито. Грязи на одежде столько, сколько на земле. Что-то я устал сегодня и хочу поспать. Ты опять канючишь о том, какая же на улице прекрасная была погода, а затем поплотнее к моему боку прижимаешься, ибо гроза гремит. А кое-кто этой самой грозы боится, не правда ли? А, Слав? Зато кое-кто не особо боится сладких, трепетно нежных поцелуев, что мокрой дорожкой я по твоей шее да плечам провожу — чтобы не пугался. Вкусный. Ты дрожишь — есть на это три причины. Гроза. Ведь она так громко в уши бьётся, что страшно становится даже мне. Здесь холодно. Сыро, ведь улица уже вся промокла и пропиталась запахом омерзелого дождя. Потому, что я сейчас так жадно, до минимума распаляюсь от того, что ты, мой мальчик, по таким дням слишком уязвим и нестабилен. И слёзы у тебя в глазах ну слишком уж горчат. Давай, поглубже забирайся мне под худи, руками, чтобы не замёрзнуть или дабы мне приятно сделать, касайся больше, вздрагивая от того, что молния в окошке уж сверкает. Я буду лишь сильнее возбуждаться и нервы себе будоражить от факта, что у тебя трясутся запястья от страха. Но не дрожи так, когда я начинаю тебя трахать, ведь нам двоим так тесно здесь, на диване, а твоё тело уже ходуном ходит и ты, Леонтьев, на меня валишься буквально, стоня так сипло, что дождь за окном прерываешь. Не слышно и шума грозы — я холодной рукой провожу вниз по талии вдоль да всё крестиком линии на коже рисую. Но ты не простой человек, и я потом обязательно потребую объяснений насчёт того, почему ты так сильно начинаешь дышать мне в губы и про любовь шептать, но не касаться ни разу — ну что ты за человек такой? А, Бустер? Почему ты так сильно меня возбуждаешь, мой мальчик? Это какое-то табу, что преследует меня регулярно. Вадим Козаков не железный, не сможет спокойно смотреть, как ты плачешь. Но я каждый чёртов раз в смертельной ловушке своей таю, когда ты начинаешь чего-то боятся. Только вот ты всего лишь прекрасный актёр, что любит притворяться. Поэтому я знаю: ты здесь боишься лишь меня. Последний, громкий хлопок за оконной рамой — твои глаза уже за пеленой от меня закрываются, и я до конца умираю. Что ты за человек такой? Кто-нибудь знает?