всепоглощающая тьма

Язвительный пепельный дым сдуло прямо в лицо морозным октябрьским ветром. Рядом с Осаму курил Достоевский; лицо его было радостнее обычного, словно случилось что-то очень хорошее. И вправду случилось. Сегодня — его последний день. Конец. Забвение. Дела, которые он откладывал на потом многое время, оказалось, можно сделать за один вечер, одним большим пресетом. Ответственности он не ощущал. Ни за свою неотъемлимую роль в двух организациях, ни за себя. Все надоело. Даже книги. А они были неотъемлемой частью жизни Фёдора. Он словно был под наркотическим эффектом. Под плотной оболочкой, отрицающей реальность. В бессмысленном мире, с бессмысленными людьми. Перед смертью он от души наигрался на контрабасе. Вспомнил приятные моменты. Оказалось, что их у него нет от слова совсем, или связаны они с уже мертвыми людьми и неактуальными событиями. Улыбку у него вызывали Гоголь, Осаму и несколько других персон. Один хотел его убить, второй был на гране смерти, остальные слишком глупы или язвительны. А в чем смысл жизни? В чае, что-ли? — Какой ты чай сегодня пил? — прервал внутренние монологи Фёдора Осаму. — Сегодня — зелёный, — коротко ответил Достоевский. Зелёный чай у него был по особым случаям: в основном он употреблял черный английский. Зелёный мог успокоить. Удовлетворить нутро, но не так как чёрный. Черный давал другое ощущение. Заполнял другой отсек. — Что делал вчера? Тебя весь день не было. — С девушками развлекался, — специально солгал японец. Даже, если бы так и было, Федор бы не ревновал. И каждый раз, когда Осаму говорил эту фразу, он называл то позорное действие, которое звалось оплакивание могилы Одасаку глубокой ночью, игры с Накахарой, и попытки алкогольного забытья в дикой истерике. — Понятно. Весело было? — значило "насколько все плохо?". — Просто невероятно! Оторвался на всю катушку. Желание пойти на романтическое свидание на мосту увеличилось во много раз! Значит, все слишком серьезно. Осаму решителен. А в голову бросались отрывки из высказываний Чуи. "Предатель", "слабак", "ведь я тебе действительно любил!". Рыжий пытался найти Дадзая всеми возможными способами, но все на смарку. Вот он стоит рядом с ним на крыше высокого здания, и только Накахара своими тёплыми ручками возьмёт Осаму за рукав, чтобы поцеловаться, тот пропадает бесследно, оставляя Чую наедине с алкогольным опьянением и привязанностью. На утро ни одной улики, словно иллюзия. И хоть рыжий говорил о визитах японца, ему уже не доверял даже Мори. Осаму был потерян, скорее всего мертв в лапах главы Крыс. А Накахара считался настоящим алкоголиком. Что не день, то визит в бар или пьянка дома. И как бы он не пытался выбраться из болота, он лишь забывался в нем ещё сильнее. Цеплялся, но летел в низ, как в зыбучих песках, как в глубокую бездну. Сегодняшняя одежда у обоих была повседневна. Словно ничего не произойдёт. Достоевский с Осаму утром зашли в чайную лавку, в людном переулке, чтобы купить белого и красного чая. Один — для Гоголя, второй — для Гончарова. Позднее они помогали друг другу разобрать нескончаемые завалы по работе: отчёты, за которые был ответственен Дадзай ещё в Детективном агенстве он отослал почтой в штаб квартиру с поддерльного места проживания и документов. Чтобы не мучиться вконец. От такого неожиданного подарка Куникида выплюнул свое вечернее кофе прямо на рубашку Ацуши, а то я в свою очередь, выронил из рук многочисленные бумаги и папки, как только Фукудзава прочитал содержимое письма и документов. Чего там только не было! Вечер прошел бездарно. Осаму размышлял о жизни, убрался в комнате, пообщался с Гоголем, и удостоверился, что он отбитый на голову посильнее Фёдора, а также хочет убить и его, и Дадзая. Достоевский сидел рядом тогда. Очередная затяжка. Последняя в жизни. Японец потушил сигарету о железную балку и откинул бычок куда-то в бок. Русский не курил: пачка закончилась. Солнце садилось за горизонт, а эти двое гуляли около моста, обмениваясь мимолётными размышлениями. — Достоевский, ты раньше тоже хотел умереть? — Нет. «Черт» — А сейчас что-то изменилось? — Угу. Изменилось. — Надеюсь на это. — М? — Всегда думаю, мой милый Федор, что это из-за меня ты хочешь оборвать свой божественный непорочный путь; что я запятнал твою честь своими грязными руками: они не достойны тебя. Даже подола твоего пальто. — На зависимость похоже. Осаму фыркнул и кинул взгляд на асфальт. Глупый Федор. Глупый мир. 00:00. Пара сидит на краю моста. Через две минуты их тела будут лететь в пространстве, после чего плюхнуться в воду мертвым шлепком. Достоевский гладит затылок Осаму и наблюдает за течением воды, рассчитывая то, сколько метров они проплывут, прежде их обнаружат; Дадзай чешет бинты, только Бог знает, о чем он думает. — Тридцать секунд, — беззаботно глянул на часы японец, — если на этот раз я не умру, то случится настоящая ирония. — Значит, тебе не суждено умереть, — выждав длинную паузу, сказал Федя. — Три... Два... — пристально выжигал взглядом циферблат на запястье. Взял за руку Достоевского: они встали на балку. — Один. Только ноги соскользнули, Фёдор передумал. Рука соскользнула, и они с японцем полетели вниз. В бездну отчаяния. По короткой дороге Достоевский успел браниться на русском. Впервые при ком-то. Шлепок и брызги. Сильная головная боль и отсутствие чувствительности у всего тела. Федор не знал, что сейчас происходит вокруг, руку Осаму он потерял ещё несколько секунд назад. Теперь на него надеяться не можно. А зачем надеяться вообще, если ты мертв? В детстве Достоевский жаждал познать смерть: он заводит домашних животных и то нарошно, то не нарошно убивал их, наблюдая, как те бьются в конвульсиях и испускают кровь. Кто-то умирал, не издав писка, а кто-то жалобно скулил на весь дом, что Фёдору приходилось заматывать им морды, чтобы опекуны и соседи не услышали его эксперименты. Смерть он видел в организациях, он видел смерть своих друзей и близких. Но вот прошлое стёрто, и сейчас ему приходится видеть смерть настоящем временем. Он даже не мог подумать, что все так просто. Он специализировался по смерти, и ни разу не не чувствовал. Был Богом. И как ему в голову пришло отрицать его божественность?! Он — истинный Бог. Бог смерти. Повелитель темноты. Высшее существо. А Осаму его портит. Портит до глубины благодарной души. Тянет к себе в болото. Но Осаму забыл одно: Достоевский всегда выходит из болота, до краев залитого грязью, абсолютно чистым и безупречным, словно он и рядом не шагал, а Дадзай углубляется в него с каждой тщетной попыткой выбраться. Белый клинический свет. Отвратный запах. В окружении Гоголя и Сигмы. Мутные силуэты предметов. — Дос-кун очнулся, — промурлыкал Николай, а Сигма осторожно поглядывал на пациента. — Хе-хе. — Дос-кун свершил настоящий подвиг! И вышел сухим. Часть плана, признавайся? — Хе-хе. И тот, и тот знали, что это было совсем не частью плана. Но от похвалы Фёдора Гоголь не удержался. — Мы вас еле откачали! — добавил Сигма.

      * * *

Достоевский продолжил жить, как ни в чем не бывало. Бесконечные планы и убийства. У агенства все сошлось. Пьяный Осаму решил совершить попытку самоубийства, а весь прошедший месяц он шлялся по друзьям и девушкам. Те, как раз, подтвердили. Работа Крыс. Никто не мог поверить в смерть японца. Для кого-то он был любовью, для кого-то просто другом. Сложнее всего это пережить пришлось Ацуши и Чуе. Мир без Осаму действительно перевернулся. Детективное агенство еле держалось на плаву. А Фёдора переклинило. Снова. От ненависти к себе в самосовершенствование. Всепоглощающая тьма. «...если на этот раз я не умру, то случится настоящая ирония» Случилась обратная ирония. Теперь-то они поменялись местами.