всепоглощающая тьма

Я лег заболевающим, а проснулся больным. Мне вдруг показалось, что осенняя тьма выдавит стекла, вольется в комнату и я захлебнусь в ней, как в чернилах.

Михаил Булгаков

Холодные капли дождя мощными порывами лились с неба, падая на темно-зеленую листву. Мутное озеро взъерошилось под морозным ветром. А у берега стоял сливающийся с природой каштановолосый парень. Взгляд пустой и разбитый, притупленный. Снова его тело сожрала настольгия по Одасаку. И не только. Глянул в глубь мутной воды. Ни черта не видно. Так Достоевский видел Осаму когда-то. И даже сейчас он ему полностью не понятен. Слишком влюблён, добр, предсказуем. Не тот Осаму. Не тот, который убивал с явным наслаждением. Не тот, который двигался вперёд. На смену этому Осаму, пришёл другой. Безэмоциональный мешок с морем эмоций в глуби, завязанный на прочный узел; лежащий за закрытыми дверьми в каком-то старом гараже. У них была одна традиция: в знаменательный день обмениваться сердцами. Ещё в Мафии Дадзаю нравилось это делать. Сначала разрез на груди, порыться немного под ребрами, для удобства можно их вывернуть, достать сердце, и обрезать некоторые сосуды. Затем — в банку с формалином и Фёдору в руки. "Та-да!". А в руке смятая записка. "Дорогой мой Осаму, предлагаю сделать совместный суицид". Если Дадзай узнает, что это из-за него у Достоевского возникло такое желание, то изрежет себя на части. Вина. Вина за других, за себя и за нежеланные поступки. Вина за свою жалкую жизнь. С самого детства. Если бы не отменная актерская игра, то Осаму сейчас был бы настоящим изгоем. Она поглощала его изнутри, пробиралась в каждый закуток, не оставляла его душу. Она поселилась там. Там и сгниет окончательно, обрамленная в человеческую оболочку. Дадзай глянул на бумажку снова. Идеальный почерк, ровные иероглифы, выведенные синими чернилами. И подпись. Размашистая, уверенная. — Я боюсь, Осаму. Я боюсь грусти и самого себя. Кто я? — спросил у японца русский, допивая черный английский чай, на прошлой неделе. Дадзай тогда ответил простым "Мой бог, конечно", о чем жалел в эту минуту. Вот бы утопиться в том озере за сказанное. Это из-за него Фёдору хуже. Не встретились бы они, было бы лучше. А другой голос кричит прямо в ухо: "не ной же ты, тряпка безответственная! Возьми себя в руки наконец, и вымри!". Показалось на мгновение, что у него шизофрения. Ну, а что, он бы не удивился даже такому. Холодная рука легла на плече. Тело содрогнулось. Взгляд упал вниз. Такой робкий, неуверенный. — Достоевский... — промурчал Осаму. А Достоевский молчал. Молчал, но что-то говорил под ухо. Бормот, шепот. Заклинающий, гипнотизирующий. Голова тянула вниз. Боль сбивала с толку, не давала понять реплики партнёра. А были ли те реплики вовсе? Вдруг очередная иллюзия? Да. Очередная иллюзия, поглотившая восприятие. Сзади никого не было. Ничем не пахло. От этого ноги подгибались, руки тряслись, а на глаза выступили слёзы. Так Дадзай оказался на коленях перед своим отражением. Он ли это на самом деле? Забинтованный и сгнивший изнутри. Таким он помнил себя с детства. Жил с таким собой. А что внутри? Ничего? Даже если бы Федор расчленил его: не только физически, но и морально, то ничего бы не увидел. За что он тогда зацепился? Что такого нашел? А в руке смятая записка. "Дорогой мой Осаму, предлагаю сделать совместный суицид". Из-за него.