Энтони Джостен-Миньярд

Холодный воздух опалил мои лёгкие, когда я глубоко вдохнул, чтобы убрать ком в горле. — Нил, ты можешь перестать стоять там. Дверь позади нас скрипнула в ответ на мою фразу и Эндрю незаметно — если это резкое движение возможно не заметить — дернул кистью, выбросив сигарету. — Прости, — Нил Джостен немного виновато стал рядом. — Я слышал все с самого начала. — Все в порядке. Я с самого начала знал, что ты там. — Как? — вырвалось у него. — Путем сложных математических вычислений и вероятностей, основанных на аккомодации. — Что? — Я видел твоё отражение в лобовом стекле машины, — Нил усмехнулся. — Что ж, это больше похоже на правду, — он перевёл взгляд на Миньярда. — О, Эндрю, ты можешь уже выдохнуть. Изо рта Миньярда белым облачком вышел сигаретный дым и он закашлялся. — Все нормально? — с лёгкой улыбкой спросил Нил. — Ты знал. — Я знал, — просто ответил он. — И ничего не сказал. — Тебе бы это не понравилось. — И поэтому ты молчал, — эта фраза не звучала как вопрос, но определённо была им. Нил просто пожал плечами. — Ненавижу тебя. — Знаю, — Нил сел на крыльцо с другой стороны от меня. Я слушал этот тихий диалог посреди шуршания листвы прохладной осенней ночью и впервые за много дней в моей голове было совершенно пусто, а ещё было невероятно спокойно. Холодный воздух больше не пробирал до костей. — И все же как ты понял? — Как ты думаешь, откуда в нашем доме взялся мягкий шерстяной плед? Кто и зачем оставил его на подоконнике возле входа? И почему, в конце концов, он пахнет сигаретами? — Нил приподнял одну бровь и посмотрел на Эндрю. — Я не дурак, Миньярд. — Точно. Ты идиот, Джостен — с таким же выражением ответил он. Я не смог сдержать улыбку: — Если мои отношения не будут такими же, то зачем мне вообще отношения. — О, нет. Я спрыгну с крыши, если ты найдёшь где-нибудь такого же идиота, как Джостен. — Смогу ли я тогда получить все твое имущество? — лукаво спросил Нил. — Ну уж нет. Мы сидели в тишине ещё некоторое время, пока я не нарушил её: — Хотите узнать, как я выбрался оттуда? — не дожидаясь ответа я продолжил. — Попал в больницу с диагнозом «анафилактический шок». — Нет… — едва слышно произнес Нил, но я не мог позволить себе остановиться на этом. Я чувствовал, что они должны знать. — В приюте не знали, когда я точно родился, поэтому моим днем рождением всегда был день, когда меня внесли в систему — 16 октября. Стыдно признаться, но в семье Эддингтонов я надеялся, что они вспомнят о моем дне рождении. Что ж, они этого не сделали, но это не мой настоящий день рождения, так что все было в порядке. Возможно, они вообще не празднуют дни рождения. Так я думал, но потом… — Сюрприз! С днем рождения, сынок! 19 декабря. Суббота. Эддингтоны празднуют день рождение своего сына. Я тогда как обычно проснулся утром и спустился на первый этаж. — Ты стал еще на год старше! Иди скорей задуй свечи! Я чуть не расплакался прямо там. Грейс все время улыбалась, даже Чарльз выглядел счастливым, глядя на нее. Она испекла торт. Никто еще не дарил мне торт на день рождения. И он был действительно невероятно красивым, будто из магазина, украшенный взбитыми сливками, аккуратно нарезанными кусочками клубники, я еще тогда подумал: «Где она взяла ее посреди зимы?», шоколадной крошкой и… орехами. Понятия не имею, как назывался тот торт, но в нем определенно был арахис. — Что такое, Мигель? Ты не хочешь попробовать? Я мог бы испортить его. Да, это не было бы сложно. Опрокинуть, разлить чай или что-то в это роде, но… рука не поднялась. — И ты съел его, — еле слышно произнёс Эндрю. — Это был мой первый и, возможно, единственный торт на день рождения, подаренный и испеченный мне той, кого я считал матерью. — Тебе не нравится? О, её глаза были такими искренними и отчаянными. Конечно я съел его. — Что-то не так, дорогой? — спросила меня Грейс, пока я молча сидел и пялился в тарелку. — Нет, все в порядке. Мне очень нравится, спасибо. — Тогда что случилось? — Я… я… у меня… просто… — Мигель. Не мямли. Мама задала тебе вопрос, — строго произнёс Чарльз. — Да, прости, отец. — И? — У меня аллергия на арахис… Прости, мама. — Что за глупости, сынок, — улыбнулась Грейс. — У тебя определённо нет аллергии на арахис. Не неси чепуху. Чарльз тогда странно смотрел на меня. Верно, его маленькая пьеса пошла немного не по плану и затрещала по швам. — Но, мама… — Разве я могла бы забыть про нечто настолько важное? Мигель, если не хочешь, так и скажи. Я не буду обижаться, — Грейс была явно очень расстроена, хотя и постаралась это скрыть. — Нет, нет, я очень хочу! — Так в чем тогда проблема? — я нервно кусал губы. — Нет, ничего. Всё в порядке. Торт был действительно вкусным. В меру сладкий и не слишком много крема. А потом я не смог дышать. Чарльз звонил в скорую, пока Грейс плакала. Понимал я это лишь отдалённо, голова болела, горло жутко чесалось прямо изнутри, но я не мог ничего с этим сделать, потому что тело не слушалось и сотрясалось в судорогах. Было страшно слышать собственные хрипы. Затем стало темно. Я чуть не умер тогда, проснулся уже в больнице. Скорая приехала вовремя, я бы задохнулся, опоздай они на несколько минут. Полиция начала расследование в отношении этого дела, какая-то из медсестёр проговорилась: «Примерно год назад семья Эддингтонов потеряла своего сына в автокатастрофе. На дороге возле дома восьмилетнего мальчика сбила машина, прямо на глазах у матери. Его не удалось спасти. Эта трагедия тогда получила широкую огласку, но никто в городе не знал, что спустя всего два месяца эта семья усыновила ребёнка.» В результате расследования выяснили, что все, что сказала медсестра — правда. Мигель Эддингтон — день рождения 19 декабря, 8 лет, жил в Бисби, светлые волосы, зелёные глаза. Поле смерти сына Грейс Эддингтон нуждалась в помощи психолога, её почти отправили в клинику для душевно больных с диагнозом: психоз, но после нескольких недель разговоров с мужем-психологом, она, казалось, начала приходить в себя. Целый год об этой семье ничего не слышали, а история о «чудесном выздоровлении» стала практически местной легендой. Но вот, спустя год, в больницу попадает другой Мигель Эддингтон, о котором никто и никогда ничего не слышал. Полиция спрашивала о моей жизни в этом доме, а я рассказывал все как есть. О страхе перед Чарльзом, о слезах Грейс, о книгах со сказками, о шоколадном печенье, о моей собственной комнате и о днях, проведённых запертым в ней. Я не понимал почему они смотрят на меня так странно. После больницы я вернулся в приют и больше никогда ничего не слышал о Чарльзе и Грейс Эддингтон. Люди предпочитали молчать об этом случае. Мои слова потонули в тишине. Через некоторое время Эндрю спросил: — Между твоим возвращением в приют и встречей с нами примерно год. В этот год ты был в какой-то ещё семье? — Да. Но там ничего интересного. Целых трое приемных, двое своих детей и отец-алкоголик. Нельзя было шуметь, метаться под ногами, громко разговаривать, вызывать проблемы или вообще как-то напоминать о своём существовании. Мы сбежали, все пятеро. Их лишили родительских прав. — Я обниму тебя, да или нет? — аккуратно спросил Нил. — Да. — он еле ощутимо обвил меня руками. Тепло. Через минуту я почувствовал чужую спину, прижатую к моей спине. Эндрю. Я чувствовал их молчаливую поддержку. Я, наконец, позволил себе расплакаться как ребёнку, которым я и был. Нил пах цитрусами и горьким кофе, а Эндрю сигаретным дымом и молочным шоколадом, но не тем шоколадом, который Грейс ставила в печенье и не тем кофе, который Чарльз пил по утрам, нет. Они пахли как дом, на вкус были как соль и ощущались как счастье.