what's the worst that could happen if you're already hurt?

Как Стид отнесётся к тому, что он выкинул все его книги за борт? Эд проводит пальцем по пустой полке, оставляя пыльный след. Да, наверное это не приведёт его в восторг, даже если он узнает, что пара книг уцелела — незавершенная рукописная биография самого Стида Боннета и маленький справочник по насекомым. Эд понятия не имел, что такое насекомые, и не был уверен в том, что запомнил это слово верно. Даже если он бы умел читать, он не смог бы удостовериться, ведь на тёмно-зелёной обложке отсутствовали слова. Он знал об этом лишь от самого Стида, который в какой-то из совместных вечеров, предварительно сосредоточенно поперебирав пальцами вдоль пёстрых и тусклых корешков, вытянул утянутую в кожу пузатую книжку. Она была больше похожа на записную судя по внешнему виду: подогнувшиеся края, мелкие пятна чернил, разрозненность страниц (было видно, что какие-то надолго оставляли в покое, а какие-то часто трогали и сжимали). Внутри же оказалась куча вклеенных вырезок из других книг с детально прорисованными ползучими гадами, а уже вокруг них — всяческие записи, стрелки и мелкие чёрточки, будто автор механически выводил их, ожидая появления какой-нибудь достойной его детищу мысли. На вопрос Эда о том, к чему ему эти жуки, лицо Стида слегка надулось, но тут же перестало быть серьёзным. Моё старое маленькое увлечение, он сказал, немного смущаясь. Странно, что никто ещё не занимается этим всерьёз. Потом Стид показал ему муравья, Эд многозначительно хмыкнул и книга была возвращена на место. Тогда не хотелось знать об этих… насекомых, хотелось говорить о нём, себе и чём-нибудь хорошем. Сейчас, лишённый возможности перекинуться хотя бы парой слов с Боннетом, он безумно хотел прочесть справочник и было совсем неважно, что именно там написано. Надежда научиться читать появлялась у Эда два раза за всю жизнь — в детстве, когда он ещё не знал, что чтение понадобится ему в последнюю очередь, и два месяца назад, когда он ещё думал, что с той жизнью покончено. Что ему уже не нужно из раза в раз утверждать свою силу, что он может наконец понять, чем можно жить помимо моря, грабежей и фантазий о чём-то большем. Но надо помнить своё место — вот, чему Стид его научил. Муха едва ли сумеет превратиться в светлячка, даже если и очень захочет, так ведь? А безрукий вряд ли будет кузнецом. Так и Эдвард Тич никогда не сможет стать джентльменом. Никогда не сможет отделаться от своей бравадной клички, дать потонуть своей глупой славе — он стал живым мифом по нелепой случайности, он перестал быть грозой морей едва ли не с того момента, как первый седой волос пробился на его бороде. А в их деле седеют очень рано. Биография была ещё более бесполезной — сплошная писанина, к тому же не принадлежащая его руке и заполненная лишь на треть. Эд предполагал, что даже умеющие читать предпочли бы распалять ей камин. Но он ничего не мог поделать, когда проводил кончиками пальцев по отдельным впившимся в шершавую бумагу строчкам и ощущал под ними кожу Стида. Никак не мог изменить то, что мгновенно вспоминались те неполные разы, когда он касался его лица, и… Он пытался вытравить — он вырывал страницы, швырял в стены, но после всегда ощущал вину. Он вроде бы обижен, но злость если и копилась внутри, то не на одного лишь Стида. На себя тоже. Копилась, чтобы выливаться в усталую тоску; короткие гневные вспышки казались слишком надуманными и всегда вгоняли его в ступор — что дальше? Он крикнул, он врезал, он сжёг — что дальше? И что это значит? Нет, он не Чёрная Борода. Теперь уж наверняка. Где его горячность и надрыв? Почему он мечется, постоянно мечется, и ничего не может предпринять? Одним лишь своим появлением Стид поддел его внешний слой, словно был лезвием сделанного на совесть кинжала. А внутри, Эд знал, всегда было чёрти что: то, что не поможет ему выжить, то, что сделает его слабым. Но его разоблачили и он был к этому готов. А потом Стид Боннет исчез, мифически и абсолютно объяснимо одновременно, и это было хуже смерти. И теперь несколько месяцев он словно кит на мели, но влачить такое существование с каждым днём становилось всё жальче, потому в его воображении он уже уменьшился до окуня на песчаном берегу, переставшего отчаянно хватать воздух, но ещё живого по каким-то неведомым причинам. У настоящей рыбы на смерть уходят сутки, минуты или часы, но точно не месяцы. Иногда ему казалось, что он всё же умер и переживает один невыносимо длинный день снова и снова. Монотонный голос Иззи с его извечным «да, мой капитан», напуганные лица команды, чёртов шум волн и безупречно синее небо вокруг — он постоянно видит и слышит одно и то же, и ему было бы куда уютнее претерпевать эту пугающую стабильность в любой из кают, уткнувшись носом в подушку. Но всё в порядке. Ведь что самое худшее может случиться, если тебя уже ранили? Поэтому «Месть» будет держаться на плаву. Она будет выглядеть так как он, Эд Тич, хочет. Каждый день он будет просыпаться, в холодном поту, в горячечном ли бреду, и вымазывать лицо сажей, и управлять командой так, как это бы делал Чёрная Борода. Он знает, они ненавидят его. Да что там, он ведь и сам его ненавидит. Тогда почему он стоит здесь, уставившись в одну точку? Хотел бы он объяснить себе внятно, но три дня назад, заметив сидящего на носу корабля голубя с привязанным к лапе маленьким свёртком, у него едва ли не подкосились ноги. Только Стид мог послать почтового голубя в море: это глупо, чертовски странно, необоснованно сложно, и… изящно. Эд не прочёл письмо. Он даже не прикасался к птице, поспешно отогнав её выстрелом. Тогда он подумал, нет. Он не может просто так писать ему спустя время, будто всё станет на место так легко. Будто его просто не было, а потом он появился. Будто ждать его на причале в ту ночь не было мучительно радостно, будто лишь от одних воспоминаний о том, чем сменилась эта радость, Эду не хотелось зашибить себя чем-нибудь потяжелее, чтобы выбить их поскорее. Будто за один грёбаный вечер ему не пришлось зарыть Эда Тича в безымянную могилу, чтобы возродить более привычную и менее жалкую версию себя, чтобы как-то жить дальше. Как будто он не был готов повеситься, если бы кто-то всучил ему верёвку. И сейчас он думает, нет, мать твою. Но ничего не может поделать с тем, как обхватывает себя руками, словно попав в разгар метели. И с тем, как дрожит его голос — сегодня он пытался не говорить. Второй почтовый голубь прилетел, когда на носу был Иззи. И он не мог не оповестить своего капитана об этом. Это же так нелепо — голубь в море. Этот Стид Боннет такой наивный — хочет встретиться с ним и прибудет на судно через сутки. Изложение по фактам — Иззи всегда был крайне смышлёным и исполнительным. Крайне тактично с его стороны не спрашивать, будет ли он убивать Боннета, но его хищная ухмылка говорила за себя сама. Сейчас ведь всё по-другому, Чёрная Борода вновь в деле, и будет крайне забавно понаблюдать за тем, как тот прикончит единственную причину предательства своих принципов. Эд почти сожалел: если бы он и вправду мог всерьёз подумать о том, что нужно было убить Стида, когда у него был шанс, всё было бы куда проще. Солнце уже успело уйти за горизонт и появиться вновь. Эд чувствовал присутствие Стида всегда, вне зависимости от того, как тщательно он пытался скрыть от себя свои же воспоминания. Лишь смотря на этот чёртов пустой шкаф, Эд видел Стида Боннета, издали указывающего пальцем на выделяющуюся среди множества других толстую книжку, написанную каким-то Данте, и с нервным смехом объясняющего, что не может дочитать её до конца, ведь ему становится так печально ещё на самых первых страницах, что руки словно отказываются листать их дальше, и потому он до сих пор не знает, чем всё закончилось. И гардеробная — вот уж откуда Тич выкинул всё до единого, но лишь думая о ней он вспоминает, как ему довелось побывать на светском вечере, как он впервые понял, что сила может измеряться не только в увечьях. И, что важнее, как Стид защитил его и это внезапно оказалось до ужаса приятно — потерять контроль и положиться на кого-то ещё. Каждая каюта, каждая чёртова доска — Тич не мог отделаться от того, что Стид прикасался к каждому миллиметру «Мести». Стук его шагов, гулкий звук его голоса и дыхания, отражённого от стен — всё это раньше было неотъемлемой частью корабля, а теперь постоянно стоит в его ушах то ли сводя с ума, то ли помогая забыться. И каждый день в его голове прокручивается множество вопросов, но все они не требуют ответов, потому что Эд будто уже сам их знает. Почему, когда он предложил сбежать в Китай, глаза напротив лучились таким безграничным доверием, что он уже успел представить их обоих, вышагивающих по узкой торговой улице с лавками, полными причудливых фруктов? (потому что тогда Стид ещё не понял, что совершает ошибку) Почему он дал себя поцеловать? (он всё ещё не понял) Зачем он подарил ему новую жизнь, чтобы сразу лишить её смысла? (потому что он наконец понял) Скрип за спиной. Он не знает, прошла минута или час — обнаружив себя стоящим около злосчастного шкафа он почувствовал слёзы, стекающие по его щекам, шее. Он отнял палец от пыльной полки, словно та была пастью акулы, которая вот-вот захлопнется; кажется, он нарисовал что-то невразумительное, пока пребывал в задумчивости. — Привет, Эд. — донеслось неожиданно по-настоящему. Конечно, он должен был догадаться. Это же так глупо, когда кто-то подкрадывается из-за спины и застаёт врасплох. Глупо и очень опасно — он понял это сразу как попал на первый в своей жизни корабль и уже тогда запомнил, что если уж на тебя сейчас нападут, то делать вид, будто ты ни о чём не подозреваешь, бесполезно — оборачивайся и сражайся, нападай или хотя бы отбивайся. Но от знакомого голоса он ощущает нечто похожее на приступ морской болезни и застывает, не зная что делать. Тич даже не может выбрать вступительную фразу. Он должен быть зол — здесь была бы уместна какая-нибудь острота, что-то, что мог бы выкинуть сам Стид, будь у него повод. Но ничего не приходит в голову: у Эда всегда были проблемы с пассивной агрессией. Он слегка склоняет голову влево (кажется, что все внутренние органы накрениваются в ту же сторону) и боковым зрением цепляет знакомый силуэт. Боже, как бы он был счастлив, если это всё произошло бы в ту ночь, на причале! С морем вместо злосчастного шкафа, с краснеющим от рассвета небом и тишиной, перекликающейся с мирным шипением заплывающих на берег волн. Если бы он увидел его позади именно тогда, всё сложилось бы совсем иначе. — Я думал, ты решишь уплыть до того, как я буду здесь. — голос Стида с тех пор не изменился, оставшись таким же вкрадчивым, но сейчас он осторожничал, придерживаясь спокойного тона. — Но ты остался. Почему? — Почему?.. — машинально повторяет Тич и не узнаёт свой голос — отрывистый, словно закипающий от гнева и низкий, словно он точно знает, что и как он будет говорить. — Н-нет, впрочем… это не важно. — поспешно заверяет Боннет, потупив голову. — Слушай, я… — он издаёт раздосадованное кряхтение. — Эд, я понимаю, если ты больше не хочешь обо мне ничего слышать, но пожалуйста, позволь мне хотя бы попросить прощения. И Эд решает отбиваться. Медленно, слово погружаясь в холодную воду, он оборачивается. Глаза сперва выхватывают голубой камзол, не самый шикарный, но и не из дешёвых, затем перемещаются на туфли, перескакивают на кудрявые волосы, но останавливаются на лице. Стид стоит далековато, но Эду прекрасно видны его поджатые губы, слегка нахмуренные глаза, смотрящие слишком прямо, слишком открыто. — Новый образ? — спрашивает Боннет с едва возникшей робкой полуулыбкой на лице. Тич с растерянной смиренностью подмечает, что от Стида больше не веет ленным великолепием высшего общества. Может, дело в его отросших кудрях, может, в висящей на нём шёлковой рубашке, а может и в углубившихся морщинах. — Очень подчёркивает твои глаза, этот чёрный цвет. И эти следы на шее, это так… — Стид вглядывается в лицо напротив и замирает. — Оу. Эдвард сглатывает ком в горле. Он чувствует себя цирковым акробатом, сломавшим спину. Стид увидел как он плачет — о какой серьёзности между ними теперь может идти речь? — Прости! — Стид приподнял руку в успокаивающем жесте. Он было дёрнулся, готовый подойти ближе, но решил остаться на месте, всё так же не отрывая испуганно-сочувственного взгляда. — я просто чёртов болван. И эгоист. И трус, но ты, — Стид беззвучно посмеивается куда-то в сторону, — это и так знаешь. В оболочке Чёрной Бороды, Эд не знал что ему делать. Ему должно было быть легче с деланной жестокостью, с властью, которой он никогда не смог бы обладать в полной мере, но всё так изменилось с тех пор, как он думал что свободен. Так изменилось — он хочет сказать Стиду, что никогда не считал его трусом, но не издаёт ни звука. Потому что, что будет с ними? Что скажет Иззи? Неужели он вновь растопчет свою славу? Эти вопросы были словно костью в горле. Может, дело в Стиде: тот научил его сомневаться. «Джентельмен-пират» пытливо всматривается в покрытое сажей лицо, в чёрные глаза, будто сможет прочесть в них нужные слова. Под пристальным наблюдением, Тич шмыгает носом, но не теряет хватки и отвечает тем же. Боннет начинает часто моргать, затем и вовсе прикрывает глаза ладонью, крепко прижимая её к лицу. Впервые за сегодня Эд думает, что тот, наверное, долго добирался сюда. — Я не думал что вообще способен ранить кого-то. — убрав руку, Стид устремляет взгляд влево, предпринимая безуспешные мимолётные попытки посмотреть на того, для кого предназначены его слова. — Но, знаешь, наверное я просто не замечал, что занимаюсь этим всю жизнь. Со мной ведь никто не был счастлив. Правда. Вспоминая всё, что я сделал, — Стид едва повёл головой, — никто. Кроме тебя, Эд, но я и тут смог облажаться. Может, я просто… — он закатывает глаза, наверняка сердясь на своё косноязычие. — Эд, я люблю тебя. И, может, я и вправду не умею иначе, но я клянусь чем угодно, что теперь всё будет по-другому. Это немного самонадеянно, да? И слишком поздно? Я понимаю, это ничего. Хотя, какая разница? Боже, я вызываю к себе жалость. Извини. Нужных слов не существует, но Эдвард почувствовал себя дверью, к которой пусть и не подобрали подходящий ключ, но всё же открыли. Был ли это хитрый взлом, обыкновенная сила или ураганный ветер — неважно. Даже это не приведёт ни к чему хорошему, это не имеет значения. Даже если это всё очередной стук шагов в голове, разросшийся до полноценной воображаемой сцены... «К чёрту», — думает Эд и если в нём осталась частичка Чёрной Бороды, то именно так и звучала бы его коронная фраза. К чёрту последствия, к чёрту команду, к чёрту его прежние чувства, к чёрту книги с насекомыми, к чёрту Иззи. К чёрту вопросы, потому что его выдуманные ответы теперь звучат как полная чушь. — Я убил Люциуса. — произносит он, послав к чёрту и свой страх. Рот Боннета распахивается, но тут же захлопывается. Он недоверчиво щурится, но в его выражении почти не читается потрясения. Грустная улыбка наползает на его лицо перед тем как он делает вдох, чтобы сказать: — Я тоже кое-кого убил.