Sammy's Little Soldier

Что-то я подумал: "А пошло оно всë. У нас и так слишком мало поводов для радости". В общем, с Рождеством и наступающим Новым годом! *** Жаркие солнечные лучи отражаются от зеленоватой, полупрозрачной воды. Растворённые минералы и соли, которые озеро набрало от ручейков, когда-то просачивавшихся сквозь потолок пещеры, не дают взгляду проникнуть дальше, чем на полметра в глубину. Никогда не пересыхающий водопад сбоку тоже не добавляет воде прозрачности, зато ещё сильнее повышает градус фантасмагоричности. Это пещерное озеро. Под открытым, сияющим голубизной, небом. Нагретое жарким летним солнцем. Обрамлённое яркой зеленью густого, высокого кустарника и небольших деревьев. С нависшими над дальним краем озера скальными плитами, с которых до сих пор свисают древние сталактиты. С крошечным песчаным пляжем. С пятнадцатиметровым живописным водопадом, разбивающим спокойную воду в своём бесконечном падении с бывшего потолка пещеры. Озеро Гамильтон Пул открылось постороннему взгляду тысячи лет назад, когда потолок пещеры не выдержал собственного веса и обрушился, создав изумительное чудо природы. Одноимённый заповедник в двадцати пяти милях от Остина, штат Техас, сейчас открыт для посещения, но заявку на это нужно подавать заранее. Дин не помнит, подавал ли он заявку. Вероятно, да, иначе сейчас он не стоял бы здесь, на берегу Гамильтон Пула. Впрочем, заявка его сейчас волнует в последнюю очередь, потому что прямо перед его глазами, на песчаном пятачке, дерутся двое. Точнее, две. В одних купальниках. На полном серьёзе. Не так, как это обычно делают девушки, визжа и таская друг друга за волосы, а молча, сосредоточенно, обмениваясь ударами, которым их научили инструктора, готовившие их для ролей. Они дерутся, ускользая от ударов соперницы с той гибкостью, которая не свойственна человеческому телу. Обычному человеческому телу. Потому что эти две актрисы смогли доказать всему миру, что человеческие возможности безграничны. Лара Крофт и Эон Флакс. Анджелина Джоли и Шарлиз Терон. На глазах у всех, проходивших мимо. Мимо за всё время прошло человека три посетителей заповедника, но Дину от этого не легче. В любой другой момент он бы с открытым ртом смотрел на драку двух прекрасных дам в бикини, но. Но. Эти две дерутся из-за него. А рядом стоит Сэмми, защитным движением скрестив руки на груди и саркастически подняв левую бровь. Дин чувствует, как волна паники начинает распространяться от тугого, болезненного узла, в который скрутились его внутренности. — Сэм, это не то, что ты думаешь, — начинает он беспомощно. — А ты уверен, что знаешь, о чем я думаю? — Сэм поднимает и вторую бровь, оторвав взгляд от двух соперниц, чтобы насмешливо взглянуть на брата. А потом… потом вдруг хватает Дина за локоть и тащит за собой в густые кусты на краю озера. Старший Винчестер оглядывается на оставшийся за спиной песчаный пятачок, который сейчас практически не видно сквозь густую зелень, но твёрдые пальцы младшего на подбородке заставляют его повернуться обратно и поднять голову, встречая взгляд брата. — Джоли и Терон, Дин? Серьёзно? Я думал, что мой брат далёк от мейнстрима. У него напряжённый голос и непонятное выражение лица, и паника снова заявляет о себе сосущим ощущением в желудке, холодным потом, проступившим на спине и подмышками. — Сэмми… — каркает Дин, не узнавая собственный голос. А Сэм вдруг сверкает своей мегаваттной улыбкой и подмигивает брату. — Интересно, они умеют вот так? И у Дина перехватывает дыхание, когда Сэм одним плавным движением вдруг опускается перед ним на колени и поднимает руки, чтобы расстегнуть ремень, пуговицу и молнию на его джинсах. Сквозь спазматически сжатое горло не прорывается ни звука, когда Сэм вытаскивает его уже катастрофически быстро наливающийся кровью член и, медленно подавшись вперёд, мягко обхватывает губами головку. Сердце ухает в желудок, тут же заполнив сосущую пустоту, а мозг отключается полностью от вида того, как Сэм прикрывает глаза, словно от удовольствия, и начинает посасывать головку, как самое вкусное на свете мороженое. Дину приходится вцепиться обеими руками в волосы брата, чтобы не упасть, потому что мгновенно ослабевшие колени перестают внушать доверие. Сэм стонет — скорее от удовольствия, чем от боли — и движение воздуха вокруг головки и этот низкий, горловой звук заставляют Дина откинуть голову назад. Сочетание звука, ощущений и картинки, особенно, картинки — Сэм — его огромный младший братишка — на коленях перед ним, насаживается своим потрясающим, идеальным ртом на его член, мягкая чёлка падает на глаза (чёлка? откуда чёлка? у Сэмми давно уже её нет… но думать об этом невозможно, как и невозможно думать вообще), и в низу живота опять скручивается тугой узел, но уже совершенно другой, почти такой же огромный и горячий, как и в груди, там, где заполошно бьётся сердце, а по позвоночнику бегут спирали электрического тока, и это всё слишком, слишком для одного несчастного (безумно счастливого) Винчестера, и нельзя смотреть на Сэмми, на то, что он сейчас делает, на то, как при этом выглядит, если Дин хочет продержаться хотя бы минуту, но не смотреть так же невозможно, и он снова опускает голову, и длинный отчаянный стон наконец-то прорывается сквозь сжатое горло, когда он видит, чувствует, что брат взял его в рот до самого конца, что головка упирается в горло Сэмми, заставив его закашляться и вытереть невольно выступившие слёзы, но тут же слегка поменять угол и расслабиться, чтобы Дин мог скользнуть ещё немного дальше, в горло, а потом… а потом Сэм поднимает свои невозможные — сейчас темно-ореховые — глаза на брата и тепло ему улыбается, одним взглядом, так, что в уголках глаз появляются мелкие морщинки… — Сэмми… — с трудом выговаривает Дин, едва ворочая непослушным языком, выдавливая звуки из пересохшей гортани. — Сэмми… Он понятия не имеет, что он хочет сказать. Ты меня убиваешь? Я сейчас кончу? Только не останавливайся?.. Я тебя люблю?.. Судя по скользнувшей по щеке из уголка глаза капле, скорее, последнее. — Сэмми… — Сэмми, — хрипит Дин на последнем издыхании и стонет, выстреливая спермой в жаркую глубину рта, изо всех сил пытаясь не упасть, потому что все мышцы в одно мгновение превратились в кисель, и… просыпается. — Дин совершенно точно помнит тот момент, когда он впервые понял, что пропал. Когда он в очередной раз встречал Сэмми из школы, и высокий лохматый парень с поношенным рюкзаком и в слишком широких джинсах, сверкнув улыбкой с крыльца, слетел по ступенькам и остановился перед Дином, глядя ему прямо в глаза. От широкой белозубой улыбки вдруг заполошно затрепыхалось сердце. Чуть раскосые, обрамлённые пушистыми выгоревшими ресницами глаза — сейчас цвета тёмного золота — были не просто прямо напротив его собственных, а на пару сантиметров выше. Ожившее видение. Искусно вырезанная стрела, направленная безжалостной и не знающей промаха рукой прямо ему в сердце. — Дин?.. — в голосе видения прорезалась тревога, и старший Винчестер осознал, что уже какое-то время стоит молча, просто пялясь на младшего. Это было начало конца. Каждый, буквально каждый взгляд на Сэма стал его маленькой смертью. Как Дин раньше не замечал, что его брат вырастает вот в такое… Широкие плечи, узкие бедра, по-девичьи тонкая талия, вечно встрёпанная шевелюра, сияющая улыбка, всегда предназначенная только для старшего брата. И глаза — сверкающие из-под чёлки, меняющие цвет, горящие то азартом, то изумлением, то радостью, то тревогой… Руки с длинными, сильными пальцами, пробегающими по волосам, убирающими чёлку с глаз, ощупывающими Дина после сложной охоты на предмет сломанных костей или растянутых связок, господи боже, помоги это выдержать… Хуже всего — обрисовавшиеся под футболкой мышцы. Дин ненавидел футболки Сэма. Они совершенно не скрывали всё чётче проявляющиеся бицепсы и грудные мышцы, предъявляли постороннему взгляду крепкую шею и постоянно задирались, открывая полоску незагорелой кожи, когда Сэм валялся на своей кровати в очередном мотельном номере, грызя карандаш и пытаясь делать домашку по математике. Дин ненавидел их за то, что они делали с ним. Он обожал футболки Сэма. Готов был расцеловать каждую за то, что они открывали его жадному взгляду. Дин ненавидел и обожал эти потёртые домашние штаны, которые тоже не оставляли никакого простора для воображения, натянувшись вокруг крепкого зада и худых бёдер. И как же Дин ненавидел эту позу — когда Сэмми валялся на животе, что-то чиркая в своём блокноте. Чётко прорисованный профиль, полуприкрытые чёлкой глаза, натянутая на плечах ткань футболки, напряжённая шея, с которой так хотелось убрать завитки волос и коснуться — хоть раз — благоговейно коснуться кожи губами. И этот задранный низ футболки, открывающий тонкую талию. А ещё ниже… У него пересыхало во рту. Как же Дин обожал эту позу — он мог сидеть за столом сбоку, делая вид, что ищет в газетах новое дело, и беспрепятственно любоваться братом. Стол прекрасно скрывал всё то, что Сэмми нельзя было видеть. Он не решался положить ладонь туда, где всё ныло и требовало прикосновения, и когда становилось невмоготу, шёл в ванную и включал душ. И стоял то под обжигающими, то под ледяными струями, которые не приносили облегчения. Стоял, упершись лбом в кафель и всего несколькими движениями доводил себя до разрядки, которая тоже не приносила облегчения. «Сэм, Сэм, Сэмми…» — лихорадочно шептал пересохшими губами, и снова наказывал себя ледяной водой за то, что думал о своём брате, дрочил на собственного брата. И он начал сбегать. Смотреть на брата, ощущать его присутствие рядом, вдыхать его запах, чувствовать случайные прикосновения, которые каждый раз простреливали током по позвоночнику — это была пытка. Хотеть его, постоянно, бесконечно — медленная смерть. Он нашёл частичное облегчение в огромном количестве секса и алкоголя. Гораздо проще не реагировать на всепоглощающее, бьющее по всем органам чувств присутствие Сэма, когда все твои ощущения притуплены алкоголем, а яйца совершенно пусты. И через какое-то время флирт со всем, что движется, дошёл до автоматизма. Что угодно, кто угодно, лишь бы облегчить эту пытку. А потом был Стэнфорд. И тот вечер накануне. И вкус губ Сэма, и ощущение его горячей кожи под пальцами. И бешеное желание. И ошеломляющее чувство близости. И бабочки в животе — нет, целые драконы, сворачивающие его внутренности в обжигающий комок. И головокружительное чувство облегчения, что всё наконец-то идёт так, как надо. Что всё встало на свои места. И прострелившая сквозь сверкающий блаженный туман мысль: «ЧТО Я ДЕЛАЮ?!» И безумный бег. И возвращение в опустевший номер. И чувство, что его собственное сердце выдрали голыми руками, причём, сделал он это сам. Со временем стало легче. Не так, как становится легче, когда заживает рана. Скорее, как когда раненая конечность перестаёт ощущаться, если её перетянуть жгутами. И стоит только ослабить жгуты, вернувшаяся кровь принесёт такую боль, какую до этого считал себя неспособным выдержать. А потом был Детройт. И ослабевшие жгуты. И вернувшиеся ощущения — безумная боль — в онемевшей конечности. Дин не представляет, как он пережил ту ночь, когда он лежал без сна и думал только о том, что Сэм от него сбежит. Снова. И на этот раз навсегда. И что он опять всё разрушил собственными руками. С тех пор произошло многое, жизнь — неизвестно почему — вдруг повернулась к нему лицом, а не задом, и Дин постепенно успокоился. Он (почти) перестал автоматически флиртовать и в то же время волком смотреть на симпатичных официанток и менеджеров любого пола, которые осмеливались оказывать его брату знаки внимания. Даже посмеивался слегка про себя, ощущая внутри что-то огромное, тёплое и уютное, иногда до того огромное, что становилось трудно дышать — «Он мой. Только мой. Весь. Совсем. Навсегда. Так что сосите, детки». И всё же, до сих пор, словно пламя свечи на ветру, рядом с этим огромным и уютным трепыхалось что-то маленькое, пугливое и неуверенное, но горячее и яркое — «Как так произошло? Чем я заслужил? Это же не сон, да?..» Это недоверчивое, нерешительное изумление окрашивало каждое его пробуждение в объятиях брата. Придавало осторожности его обычно беспечным действиям. Заставляло задумываться — а сколько ещё это продлится? И в итоге ценить каждое мгновение отпущенного ему счастья, никогда не принимая его за гарантированное, безусловное. Нет, ему и в голову не приходило, что Сэм может одуматься и оттолкнуть его, или что их привязанность (цепями и толстенными канатами) рано или поздно ослабнет. Такого не могло произойти. Они — Винчестеры, и это у них семейное — сосредоточить весь свой мир на одном человеке и унести это чувство с собой в могилу. Но вот это сторожкое изумление, что всё идёт именно так, как он и мечтать раньше не смел, не оставляло его ни на минуту. Он опасался загадывать или задумывать что-то — как бы не спугнуть эти вселенские силы, которые почему-то снизошли до него и дали ему то, что раньше могло только сниться в безумных снах, после которых Дин просыпался задыхаясь, на мокрой от слёз подушке, и с расплывающимся липким пятном на боксерах. — Так что Сэмми, будящий его с утра минетом, не был на его бинго-карте. Просто потому что. Но вот оно вдруг есть, и Дин не знает, как с этим справляться. Или кому молиться, чтобы это не переполнило чашу отпущенного ему счастья. Сэм, убирая с глаз немного влажные от выступившего пота пряди волос, поднимает голову и улыбается Дину, слизнув попавшую на нижнюю губу капельку спермы, но тут же встревоженно хмурится, поймав непонятное, почти страдальческое выражение его глаз. — Дин, что? Дин сглатывает ком в горле и качает головой, не в силах выдавить из себя ни слова, и просто подтягивает его наверх, к себе, уцепив подмышками. Он утыкает мелкого носом себе в шею, там, где она соединяется с плечом, и гладит его по спутанным волосам, другой рукой крепко прижимая к себе. Он не хочет, чтобы брат видел, как подрагивают уголки его рта, а уголки глаз — краснеют от жалящих, спрятанных слёз. Сэм этого не видит. Ему и не нужно. Он слегка поднимает голову, чтобы поцеловать Дина под линией челюсти, и затихает, снова уткнувшись носом ему в плечо и расслабившись, накрыв собой всего брата. Старшего Винчестера иногда пугает то, насколько младший чувствует, что именно ему сейчас нужно. Ему почему-то не приходит в голову, что он и сам делает для Сэма то же самое.