Молчи

Порой чересчур болтливому Хакону следовало позабыть об изобретении древними первобытными людьми речевого общения, напрочь разучиться формировать из разрозненных коротких звуков слова и в целом… мать его, завалить унылый ебальник, задвинуть своё херовое настроение куда подальше и наконец-то расслабиться, потому что отпускать чёртовы — несомненно полезные по его мнению — едко-шутливые советы во время минета — дурной тон. И Эйден, обозлённо сверкнув глазами-льдинками, с коротким угрожающим рычанием выпустил его член изо рта, напоследок болезненно цепанув зубами уздечку, молчаливо перекатился через бедро и сполз с кровати, совершенно игнорируя разочарованно-удивлённый вопрос старшего: «Эй, что случилось?» Он спешно натянул брюки на голое тело, абсолютно не глядя в сторону Хакона и забив на своё робкое желание сделать ему приятно в честь окончания рабочей недели, а после нарочито громко хлопнул дверью в спальню, словно несчастный прямоугольный кусок спрессованных опилок сейчас был его главным и единственным в мире обидчиком. Хакон, так и не успевший кончить, не мигая пялился на металлическую ручку и прилипший к ней отблеск синей неоновой лампы и невыносимо долго — казалось ему — слушал, как за стеной позвякивает посуда, каждым своим постукиванием о мраморную столешницу передавая чужое неприкрытое возмущение; в упорядоченной хаотичности, доведённой до сбивчиво-бессознательного ритма, хлопают шкафчики, а после что-то ударяется о пол с душераздирающим звоном, — о Дева Мария! — он с замиранием сердца надеялся, что это сам пацан рассыпался осколками-костями, но никак не излюбленный, баснословно дорогой дизайнерский фарфор, когда-то привезённый ему Хуаном из путешествия. Хакон выдавил из себя нервную усмешку, больше похожую на судорожный оскал, по кривой рассёкший его лицо, и запихнул под бельё уже опавший член. В голове то и дело прокручивались навязчивые мыслишки выяснить у парнишки, что, собственно, пошло не так в его сегодняшнем беспонтовом минете, больше схожем на невнятное трение губ о ствол, но он прекрасно осознавал, что ковыряться в теперешней запсихованной нервозности Эйдена абсолютно небезопасно для сохранности своих же конечностей, хоть и маняще до безумия, смешанного в одинаковой пропорции с возбуждением, — стоило лишь кинуть мимолётный взгляд на схмуренное лицо паренька. На горящие холодным пламенем глаза, по-звериному хищно поглядывающие из-под сдвинутых к переносице густых бровей, тонкие дорожки шрамов на юношеском лице и напряжение мышц, туго перекатывающееся под шершавостью смуглой кожи. Всё это вкупе доводило старшего до неподдельного внутреннего восторга, недвусмысленно натянутых в области промежности брюк и крышесносных оргазмов в постели, хоть сам Эйден только фыркал, щедро заливаясь краской по щекам и ключицам, выговаривал очередные ругательства-ворчания своим бархатистым баритоном и диковато выдирался из объятий — лишь для того, чтобы с сонным смущением вползти в них обратно и устроиться взлохмаченной головой на радушно подставленном плече, а душой где-то под грудиной, или за костями, оплетёнными верёвками-мышцами, или обвиться вокруг хаконовского сердца, — там нынче царил особо жаркий климат. Хакон, уставший от образа истинного ценителя всего смазливого на лицо, завсегдатая ночных клубов и судов по бракоразводным процессам, в общем-то, поэтому на него и запал: понял и со стопроцентной уверенностью, всеми красными печатями и подписями внутренних руководителей выдал для самого себя экспертное заключение — то, что надо. Неопытный борзоватый пацан, ободравший своим курьерским великом его только окрашенную серебристую «Ауди» — бедняжке и так лихо досталось по стёклам от разъяренной бывшей пассии, — замечательно влез руками-ногами-телом в ровные клетки расписания его недотраха, одиночества и желания вязко вмяться пальцами в тактильность и раздетую догола осязаемость, впиться губами в губы, размазывая по ним душность шепотков, а потом вытрахать из себя и парнишки все силы до последней капли, пока они оба не свалятся на влажные от пота и семени простыни. Эйден в плане секса оказался на удивление наивной ветошью — это чертовски привлекало, не скрыть, — и его временами передёргивало от вида очередной игрушки, купленной Хаконом; или же от предложений, щекотливо произнесённых у самого уха; или же от касаний — поначалу таких ненавязчиво-невесомых и переросших в откровенное лапанье при любом удобном случае; или… У парнишки было много «или», и его характер по-кошачьи спесивился, угрожающе шипел со шкафа личных закидонов, а потом всё же заставлял его прогибаться в пояснице и своим хриплым, невыносимо возбуждающим голосом выстанывать имя Хакона. Старший, болезненно отбив все мизинцы о твёрдые уголки эйденовской диковатости, за несколько совместных месяцев их встречаний выработал собственную модель поведения и укрощения строптивых несносных юнцов, подшучивающих над его возрастом, зрелой любовью к мягким диванам, дорогому алкоголю и ароматизированным сигаретам, — впрочем, сам Хакон недолго слушал болтовню, воспитательно-приятно лупил парнишку ладонью по упругой заднице и заглушал протесты своим членом во рту, или же назло начинал трепаться первым… Вот как сегодня. Зря, возможно… Эйден терпеть не мог поучения, а Хакону, вероятно, не хватало в организме хорошечной дозы ромашкового чая и тактичности. Впрочем, они вдвоём прекрасно столкнулись лбами неумелости оральных ласк и пятничного жизненного раздражения, которое вытряхивалось из клеток организма лишь удовольствиями и долгим сном. — Хакон, — несчастная дверь с грохотом впечаталась в стену так, что до жалости протяжно скрипнули петли, а на штукатурке наверняка остались глубокие вмятины. Старший от неожиданности едва не подпрыгнул до потолка, как в детских мультфильмах, но вовремя припомнил о существовании земной гравитации. — Да, малыш?.. — сглотнул он вставший в горле ком и придвинулся ближе к краю кровати. — Я это… прости… — Остановись, — парнишка выглядел одновременно растерянным, спокойным и готовым сворачивать горы и шеи голыми руками. — Эйден? — Хакон оглядел его с ног до головы, цепляя взглядом сжатые в кулаки ладони, напряжённо подрагивающие мышцы живота и дорожку тёмных волос, сбегающую за пояс бесстыдно расстёгнутых и приспущенных до косточек брюк. — Хочу, чтобы ты кончил, — парнишка метнул в него ответный фирменно-острый взгляд, и Хакону в момент показалось, что тот выебал его одними только глазами. — Что? — Что? — Малыш, — Хакон вновь сглотнул, едва не поперхнувшись вязкой слюной, и замер неподвижно, только Эйден сделал шаг вперёд. — Может, уже не сегодня? — Сегодня. — Настрой не тот. — Когда тебя это останавливало, старик? И правда. Хакона в делах его драгоценного члена вовсе не смущали внутренние распри, столь своевольно бушевавшие внутри, — он умело утихомиривал их ещё на подходе всем своим арсеналом из самовнушения, отключения верхней основной головы, усмешек и выработанного годами навыка откладывать душевное дерьмо на дальнюю полку для последующего рассмотрения спустя неуказанное количество времени. Жаль, что он сам же и забывал о ценном умении. — Я думал, ты злишься, — Хакон вопросительно приподнял брови. — Когда меня это останавливало? — цыкнул языком парнишка и шагнул ещё ближе, по пути подцепляя вытянутый из чужих штанов кожаный ремень. — Накажешь меня, малыш? — игривость в тоне вышла натянутой и несколько несмелой как для опытного извращенца, глухо щёлкнула по нервам плетью и стекла каплей возбуждения между ног. — Слишком… просто, — Эйден усилием воли смахнул со щёк привычное смущение и резко напялил на лицо маску серьёзности. — Я бы не отказался… — Это не будет для тебя наказанием, старик, — парнишка провёл срезом ремня по его скуле и вниз, щекотно обводя линию челюсти и остановившись внезапной лаской на пульсирующей яремной впадинке. Скользнул вверх по кадыку, неотрывно фиксируя внимательными глазами реакцию Хакона: всего подобравшегося, застывшего с напряжённой прямой спиной и, кажется, запамятовавшего, что живым людям нужен кислород; цепанул по изгибу тонких губ и лёгко шлёпнул по щеке, подмечая, как чуть вздрогнул старший, пропустив рваный выдох. — Вот как, — он нетерпеливо заёрзал задом по кровати. — Ты… — ремень снова пополз по шее, отрисовывая на смуглой коже изогнутые линии, а Хакон чуть приподнял голову, выжидающе поглядывая на парнишку из-под полуопущенных ресниц. — …должен молчать. Слишком много болтовни. — Молчать? — Ни звука, — Эйден тенью навис над ним, нарочнее некуда задевая коленом обнажённое бедро и продолжая путь уже по груди, мимо отвердевших тёмных сосков и косых мышц пресса, — ни одного лишнего движения, слова и даже стона — иначе я остановлюсь. Я прекращу; но ты же этого не хочешь? Маленький шантажист. Конечно, не хочет. Хакону уже прямо пекло и жаром растекалось по гортани, внутренностям и всему тому, что так явственно натягивало ткань белья, пропитывая её предэякулятом, и где-то на периферии сознания душнило откровенно эгоистичным желанием прервать всё, заломать пацана лицом в подушки и хорошенько оттрахать до сорванного горла, до синяков от пальцев на подтянутых ягодицах и зацелованных лопаток, но он упрямо закинул чрезвычайно привлекательный сценарий в личную шухлядку «Возможное, но после». Его малыш хочет поиграть в игру — пусть будет так. — Никаких касаний, — Эйден склонился к шее старшего и мазнул горячими шершавыми губами по дрожащей под кожей жилке, чуть прикусил её зубами, чтобы в секунду отрывисто выдохнуть, резко отпрянуть, словно зверь в прыжке, и, подцепив Хакона под локоть, едва не швырнув его на середину двуспальной кровати. — Я… сделаю всё сам. Он мгновенно оказался сверху, оседлав бёдра старшего и заставив того силой заглушить в себе несдержанно прорывающийся наружу глухой стон; гибко двинул тазом, притёршись своим возбуждением о мошонку и налившийся кровью — просто до упора — член, и у Хакона перед глазами замигали тревожные красные огоньки от одного только вида молодого мускулистого тела, усеянного россыпями побелевших шрамов-дорожек и свежих розовеющих царапин — старший, однако, мог похвастаться и своими, но Эйден с врождённой жаждой к опасным высотам каменных джунглей однозначно переплюнул его и в этом. — Руки, — требовательно произнёс парнишка, а Хакон — чёрт побери, Хакон! — намертво завис прошивкой и глупо уставился ему куда-то в область ключиц и дёргающегося вверх-вниз адамового яблока, гоняя в мозгу одну лишь зацикленную мысль: когда они успели поменяться местами? Когда его Эйден — «его», ха! — столь стыдливо отводящий взгляд и кусающий припухшие розовеющие губы во время близости, лишь бы не выдать стонами степень удовольствия, умудрился отхватить смелости и дерзости подмять старшего под себя — пусть и косвенно — но подмять, давая почувствовать себя малолеткой, текущим от парочки прикосновений и лобызаний. Чёрт побери, если для подобного потребовалось разбить пару чашек из любимого сервиза — Хакон был готов колотить их об пол хоть по три раза в неделю. — Малыш? — он только и успел отдёрнуть ладони от ягодиц парнишки, чтобы сквозь брюки не сжать их со всей дури и не толкнуться промежностью меж соблазнительных половинок. — Заткнись, — Эйден нагло сцапал его за челюсть и крепко зажал ладонью рот. — Руки, — повторил он, красноречиво бряцнув стальной пряжкой: уже жёстче, увереннее, словно растерянный взгляд Хакона внезапно прибавил ему не только силёнок, но и крепкости внутреннего стержня. — Пока я не скажу, что можно. Старший согласно кивнул и безропотно позволил парнишке туго сцепить запястья ремнём, а после — о, он ни разу не пожалел о покупке новой кровати, — завести их ему же за голову и привязать к решетчатой спинке. Не был против, и когда Эйден затянул на затылке концы шёлкового платка, лишая зрения и погружая в блаженную темноту, — мелкий у него же подобных трюков и набрался. Лишь глубоко дышал через сцепленные зубы, наслаждаясь тем, как тёплые губы всё смелее выглаживали влажными поцелуями шею, постепенно сползая укусами и рычанием на ключицы и грудь, а пальцы крались по животу, до самой резинки белья: и то оттягивали её, задевая короткие, аккуратно подстриженные триммером волосы, то со звучным шлепком отпускали, будто назло доводя Хакона до исступления и бессильной возни на простынях. — Мне остановиться? — шепнул парнишка, спустился ниже и потёрся носом о его подвздошную косточку, игриво прикусывая кожу около неё, и ему — несомненно — дико нравилось издеваться над Хаконом, а ещё чертовски шло быть вредным засранцем, мотающим нервы старшего в клубок. — Можешь ответить. — Ни за что. — Хочешь, — Эйден кончиками пальцев прошёлся вдоль напряжённого ствола, ощущая, как он подрагивает от касаний, — я возьму его в рот? — Да, малыш. — До основания? — Д-да. — Пока не начну задыхаться? — Пожалуйста, — голос парнишки влился в уши липким мёдом и похотью, растревожил обострившиеся в намеренной слепоте ощущения, и Хакон задержал дыхание, чтобы окончательно не отсечь истончившуюся ниточку выдержки и не сорваться в запальчивом порыве, толкаясь в ладонь, крепко сжавшую через бельё его яйца. — Чёрт, Эйден, отсоси уже мне наконец-то. — Молчать, — шикнул парнишка и одарил его звонким шлепком по бедру. И Хакон заткнулся. Откинулся головой на подушку, едва слышно бряцнув пряжкой ремня о прутья спинки, прилип языком к нёбу, окаменевшим телом к простыням и растёкся удовольствием, только Эйден стянул с него трусы и коснулся губами сочащейся смазкой головки, увлажняя её слюной. Сначала легко и неторопливо, лакая по капле хаконовское терпение и сбивчивость дыхания, проглаживая одновременно ладонями бёдра, бока и живот, будто втирая в кожу ещё больше дурманящего возбуждения и жара; лениво, тягуче, с каждым движением головы всё глубже насаживаясь на ствол ртом. Дотошно вылизывая языком пульсирующие под нежной кожей венки — блядь, блядь! — Хакон точно где-то на этапе знакомства с Эйденом ухитрился продать дьяволу душу, и взамен получил диковатого маленького демона. Матерь божья, старший был готов сбагрить за бесценок её ещё раз — вместе с дизайнерским битым фарфором — только бы Эйден не останавливался ни на секунду в своём размеренном ритме, заглатывал глубже, погружая в блаженную тесноту своего горячего горла и вибрацию от глухих стонов; мял одной рукой мошонку, елозя большим пальцем по шовчику, а второй властно стискивал бедро, не позволяя старшему лишний раз шевелиться. Хоть и до невозможности жгло приподняться и толкнуться в глотку, скользнув меж заалевших губ на язык, вплестись пальцами в волосы парнишки, сжимая пахнущие ментоловой чистотой прядки, и вколачиваться, вбиваться, пока пацан, задыхаясь, не захрипит, — и после смахивать солёные слёзы с его заплаканного лица и вытирать капли спермы на подбородке. — Мал-лыш?.. — несколько оторопело протянул Хакон, позабыв о строгом запрете на излишнюю болтливость, когда Эйден, пошло причмокнув, отстранился. — Тихо, — парнишка лизнул кончиком языка по головке члена и ухмыльнулся, щекотно обдав своим дыханием влажный от слюны ствол, — я не позволял тебе говорить. Он вновь припал губами к чужому возбуждению, но уже иначе: цепкими поцелуями и невесомой остротой царапающих укусов, от которых щёки и скулы опалило давно позабытым Хаконом стыдом и смущением, потому что Эйден… Чёрт, Эйден! Хакону осталось лишь дышать ноздрями, пытаясь заполнить схлопнувшиеся от передоза удовольствия и парнишки на его члене лёгкие и ещё больше натирать запястья срезом ремня в надежде, что он всё же треснет и высвободит его. Эйден задвигал языком по его мошонке вверх-вниз, параллельно ритмично наглаживая пальцами ствол и поджимая хватку у головки, а потом поочередно вобрал в рот яички, сочно посасывая каждое из них, — Хакон без лишних сомнений распродал бы направо-налево всё оставшееся имущество, дай ему возможность убрать повязку и взглянуть на зарумянившееся лицо парнишки и притягательное до остановки сердца северное море в глазах. Только бы проследить, как его всклокоченная макушка сейчас мелькала туда-сюда, а губы, опять плотно обхватывая головку, чувствительно натирали уздечку, и он расслаблял челюсть и заглатывал так глубоко, как только мог, почти упираясь носом в лобок. — Прошу… — умоляюще процедил Хакон, затерявшись в ощущениях, во влажности тонких ниточек слюны, каплями сбегающих по мошонке, и зашкалившем пульсе, дёрнулся всем телом… …и кончил. Старший на короткие мгновения обратился в один цельный оголённый нерв, стянутый-перетянутый в тугой узел и искрящийся, словно электричество на конце провода; выплеснулся в податливый рот парнишки и свалился в волны послеоргазменной неги, ощущая приятное головокружение и лёгкость в конечностях. Где-то на задворках сознания мелодично пели херувимы и вдохновлённо били дизайнерский фарфор, чашка за чашкой, а Хакон всё жмурил глаза, тщетно пытаясь сфокусироваться на размытой полуобнажённой фигуре парнишки, потому что тот развязал повязку на глазах, и теперь старшего слепила синева неоновой настольной лампы. — Тебе понравилось? — просипел Эйден очевидное, освобождая его руки, и в тоне вдруг почувствовалось то самое неприкрытое юношеское смущение, абсолютно не вяжущееся с тем, как он сейчас со вкусом облизывал испачканные семенем губы. — Малыш, я думал, ты из меня душу высосешь. — Она у тебя ещё имеется? — Не думаю, — лукаво хмыкнул старший, накрепко оплетая руками его талию и притягивая поближе к себе. — Ответная игра, детка. Что скажешь? — Каковы правила, старик? — О, — Хакон незамедлительно рассыпался хитрой улыбкой и жадными поцелуями в шею, — стонать как можно громче.