some|one

      Тэхён постукивает ребром телефона по своей ладони, проверяя периодически время. Чонгук должен скоро подойти, а Тэхён пришёл чуть раньше — так получилось. Они договорились перед очередной тренировкой Чонгука сходить в кино на премьеру фильма, который оба давно ждали. Но долго скучать одному Тэхёну не приходится. К нему беспричинно подходит группа парней. Подозрительных и на первый взгляд каких-то неотёсанных. Хотя, может это просто Тэхён слишком предвзят, но что-то ему подсказывает, что нет. Потому что стоит одному из них открыть рот, как Тэхён сразу отмечает для себя, что глаз у него всё же намётан на придурков. — Ким Тэхён? — спрашивает паренёк в помятой футболке и не менее безвкусной спортивной ветровке сверху. — Мы знакомы? — косится на него Тэхён, выгибая презрительно бровь. И получает кривой смешок в ответ. — Ещё нет, но мы как раз пришли это исправить, — голос сиплый, противный до коликов. — Ты сестрёнку мою отшил, — парень достаёт руки из карманов джинсов. — Чем она тебе не угодила? Хочешь сказать, она не красотка? Да она обалденная. Чего тебе ещё надо? Тэхён долго пытается сообразить, о ком речь. Какая сестрёнка? Силится вспомнить, кто к нему подкатывал за последнее время, а таких немало. И поди разбери, кого именно этот чмошник имеет в виду. Но на ум приходит сейчас только одна, самая недавняя. Девчушка и правда миловидная: худенькая, с длинными тёмными волосами и двойным веком. Вот только Тэхён не виноват, что вкусы его распространяются отнюдь не на наличие пышных форм, скорее, наоборот, на их отсутствие. Но разве только кроме сочного зада. И такой один он уже заприметил. Пак Чимин, как парень, имеет весьма упругую задницу, по которой непременно хочется шлёпнуть, не единожды. — Не в моём вкусе, — коротко отвечает Тэхён. — Что значит не в твоём вкусе? У тебя глаза в заднице? — Впервые вижу, чтобы девчонка бежала жаловаться брату, что её отшили, — короткий смешок. Тэхён складывает на груди руки и смотрит на эту «великолепную» пятёрку. Один «краше» другого. Нестерпимо хочется закатить глаза. — Да мне интересно стало, что там за хрен такой, кому она не понравилась?! Решил сам увидеть своими глазами — как иначе в существование такого придурка поверить?! — за спиной самого говорливого слышится перешептывание. Тэхёна это уже бесит. Есть что сказать, так валяйте… — Насмотрелся? — «содержательный» диалог наскучивает быстро. — Нет… — Что такое? Я тебе что, тоже понравился? У вас это семейное? — насмешливо улыбается Тэхён. Он более чем уверен, что у парня напротив сейчас подгорит, и отказать себе в удовольствии лицезреть, как этого умственно отсталого перекосит, не может. Хоть и знает о последствиях, которые не заставляют себя долго ждать. — Ты ёбнулся?! — зеленеет на глазах, брови взлетают вверх. Очередное шептание за спиной. Все пятеро резко оживляются. — Ты педик, что ли? — кривит и без того косое лицо. Ну что за уродец? — А ты что, боишься за свою анальную девственность? — Тэхён откровенно наслаждается вскипанием долбодятла напротив. Какой же кайф. Мог бы всю жизнь измываться над гомофобами. Одно удовольствие наблюдать, как у них глаза наливаются кровью и булькает внутри, закипая, ущемлённая мужская гордость, отродясь у них не имевшаяся. Жалкие твари. — Я тебе сейчас твою смазливую, пидарскую мордашку мигом подправлю, ни один хер на тебя не встанет, — парень закатывает рукава спортивной куртки, делая шаг ближе к Тэхёну. — Так всё-таки ты считаешь меня смазливым, — открыто смеётся Тэхён. — Смотри, а то ещё у самого встанет, — хохочет, опуская руки. Ведёт мысленно отсчёт до удара, пытаясь предугадать действия противника, но просчитывается всего на секунду. Тяжёлый, увесистый кулак молниеносно проезжается по лицу, разрывая губу и разбивая нос. Больно… В отличие от отчаянного Тэхёна, Чонгук не любит ввязываться в драки, только если совсем прижмёт. Даже на бокс он пошёл не для того, чтобы отточить технику ударов и потом применять её на живых людях, а ради разнообразия досуга, поддержания физической формы и эффективного сброса напряжения. Чонгука здорово уравновешивает возможность безопасно спустить пар и дать выплеснуться ярости, которая в нём ежедневно копится. Вместе с растущим недовольством собой и своей жизнью. И особенно остро неприятные перемены ощущаются теперь, когда, помимо отца, он вынужден терпеть еще и Соён с мелким Пак Чимином. Мелким зазнобой. Но до профессионального провокатора Ким Тэхёна ему, как до Луны. Чонгук не устает поражаться тому, как Тэхён виртуозно умеет находить себе приключения на задницу на ровном месте. Если где-то кто-то орёт, слышатся угрозы и уже начинают летать кулаки, стопудово Ким Тэхён в центре набирающего обороты конфликта. Потому что что-то не так намеренно сказал, не так посмотрел или не то сделал. В этот раз Тэхён собирает полное комбо: сначала смотрит снисходительно-уничижительно на кучку парней, которые его окружают; потом отвечает им в вымораживающе вежливой, но откровенно посылающей на хер манере, за что сразу получает в морду. Что Тэхён именно сделал, чем изначально заслужил нелюбовь этой местной братвы, Чонгуку ещё предстоит выяснить. А пока времени на раздумья у него нет. Он переходит с шага на бег, бросая на газон рюкзак и снятую косуху, и с разгона влетает в спину главаря сей шайки, который уже замахивается для нового удара. Чонгук сбивает его с ног, жёстко приложив мордой об асфальт, и случайно, а может и нет, наступает ему на пальцы правой руки, слыша под рифленой и толстой подошвой берцев приятный хруст, а затем и срывающийся в фальцет вскрик боли. — Не мешайся, — рыкает Чонгук на рвущегося в бой Тэхёна, решительно задвинув его к себе за спину. Пусть лучше дальше кровищу по лицу размазывает — хоть перестанет быть таким самодовольно-смазливым. Местная шпана оказывается сплочённой. Как только их «вожак» издаёт высокий вопль, хватаясь за повреждённую руку, они набрасываются на Чонгука со всех сторон, действуя не слишком слаженно, но очень порывисто и агрессивно. Они пришли сюда с целью не поговорить, а почесать кулаки. У Чонгука тренировка по боксу планировалась вечером, но, судя по всему, он на нее уже не пойдёт. Эти борзые ребятки вполне заменят ему боксерскую грушу. В пылу драки сложно сориентироваться. Чонгук сосредоточен на том, чтобы не пропустить удар и самому нанести как можно более сильный, чтобы с первого раза и наверняка. На спарринге площадь перемещения ограничена канатным ограждением ринга. В реальных условиях драться сложнее, тем более, когда противников несколько, и в любой момент тебя могут задеть, повалить навзничь и ногами отбить в фарш. — Гук-а, сзади! — успевает услышать Чонгук громкий возглас Тэхёна. Краем глаза замечает смазанное, быстрое движение за спиной, но времени развернуться и отразить удар уже нет. Он делает то, что может в этой ситуации: закрывает голову руками, опуская её вниз, и подставляет спину. Удар всё равно попадает по черепу, но вскользь, рассекая кожу и задевая пальцы. Дезориентация длится пару мгновений, но почему-то Чонгук думает, что успеет перехватить следующую атаку. Поворачивается, но переоценивает свои скорость перемещения и реакции, заторможенные после удара. Бита прилетает точно по боку, со всей дури, выбивая весь дух. Чонгук уже ломал рёбра. Он четко знает это ощущение: простреливающей, острой боли, которая жаром наполняет легкие, мутит голову и не даёт дышать. На её место приходит пульсирующее онемение, стремительно распространяющееся вверх и вниз по мышцам, лишая контроля над телом. Чонгук не слышит хруста внутри — его перекрывает оглушительный звон в ушах. Из-за силы удара противник роняет биту, и она отлетает чуть в сторону. Откуда, чёрт возьми, она только взялась?! Во что Тэхён ввязался на этот раз?! Секунды решают всё. Чонгук, которому и не такую боль приходилось терпеть, реагирует быстрее и хватает биту первым. И начинается самое веселье. Пальцы обеих рук намертво стискиваются на рукояти. Чонгук выбирает ближайшего к себе парня, судя по его бледному виду как раз того, кто притащил биту и решился ей воспользоваться не только для устрашения. Чонгук бьёт его наотмашь по животу, в последний момент успев проконтролировать прикладываемое усилие. Выбивает из ублюдка за раз всю дурь — тот сразу валится с ног. Минус один. Чонгук переключается на следующего. Время не на его стороне. Он может потерять контроль над телом и ситуацией в любую секунду. Остальные ублюдки оказываются чуточку умней. Понимают, что раз впятером не смогли завалить Чонгука голыми руками, то уж вряд ли втроём смогут справиться с ним, когда у него в руках теперь ещё и бейсбольная бита. Отползший подальше, чтобы его не затоптали, главарь дает им команду отступать. Они быстро хватают его и второго стонущего товарища, и Чонгук порывается было их догнать и отделать, как полагается, но в него неожиданно крепко вцепляется Тэхён: — Оставь их! Чонгук! Нет, не надо, пусть идут! Чонгук протаскивает Тэхёна на себе, как балластный груз, несколько метров, пока кровь ещё кипит на адреналине и ярости, но потом всё-таки останавливается. Роняет биту и берётся рукой за голову. В неё будто бьют набатом. Знакомое состояние. Очередное сотрясение. Скоро потянет блевать и начнет укачивать даже в горизонтальном положении. Но Чонгук каким-то чудом, не иначе, ещё держится на ногах. А второй рукой хватается за горящий огнём бок. — Ты, блять… — яростный взгляд на Тэхёна, который тут же отшатывается, выглядя и испуганным, и виноватым. Но из-за крови на его лице Чонгук даже не может на него злиться и как следует наорать. У Тэхёна много достоинств и недостатков, но удар он вообще не держит. Выглядит жалко. — Ты меня в кино позвал или стрелку забил?! Предупреждать о таком надо, я бы кастет взял. — Да я не знаю, откуда они взялись! — восклицает Тэхён. Видно, хочет помочь, но боится подступиться. Чонгук его бить не будет, но оттолкнуть и послать гореть в Аду может, и неясно, что страшней. — Я вообще не знаю, кто они! Подвалили ко мне с какими-то претензиями, будто я чью-то там младшую сестру обидел… — Опять?! — А что мне делать?! — Тэхён почти переходит на фальцет и уже рвёт на голове волосы. — Они постоянно ко мне клеятся, будто им медом намазано! — Мухи на говно тоже охотно слетаются, — язвит Чонгук, уговаривая себя продолжать дышать и стоять на месте. Если ляжет, точно не встанет. Правило, которое действует не только на ринге. — Прости, Чонгук-а, правда, я не хотел… — Тэхённ осторожно кладет руку на его плечо и обеспокоенно заглядывает в склонённое лицо. — Очень больно? У тебя кровь… — Жить буду. — Он тебя по голове… — Вали домой. Кино отменяется. — Поехали в больницу… — Ну уж нет. — Дай тогда хоть провожу тебя! — Нет. Отвали, я сказал. Я сам такси вызову. Сгинь, пока я тебя сам нафиг не придушил. Как же бесишь, блять. — Прости! Я не хотел, чтобы все так получилось. Прости, прошу! — Нет. Чонгук мог бы сказать: «жизнь тебя ничему не учит», но стоит посмотреть правде в глаза: его самого она тоже никак уму разуму научить не может. Какого чёрта он постоянно влипает в передряги?! Тэхён до крови закусывает губу, но отступает. Знает, что Чонгуку нужно время, чтобы успокоиться. Конечно, он его простит — давно привык за него огребать. Сколько лет они дружат? Девять? Уже десять? Чонгук любит шутить, что их знакомство началось с драки и ей же и закончится — когда Чонгуку из-за Тэхёна таки проломят башку. Чует Чонгук, этот день не за горами. — Дай хоть такси вызову, — умоляет Тэхён. На это Чонгук соглашается. Тэхён вместе с ним ждёт, когда приедет машина. Нервничает и заламывает пальцы, порываясь подхватить друга каждый раз, как тот пошатывается, но в итоге испуганно застывая вновь под его зверским взглядом. — Домой иди. И не нарывайся больше, полудурок, понял? — последний мрачный взгляд и наставление уже из салона такси, и дверца захлопывается. В машине укачивает вконец. Но деваться некуда: на дрожащих и подгибающихся от боли и слабости ногах до дома Чонгук бы не дошёл — это же несколько кварталов. Даже дорожка, ведущая к крыльцу, кажется бесконечной. Последнее волевое усилие — подъем на крыльцо, — и Чонгук заходит в дом. Роняет на пол рюкзак и куртку, которые мужественно нёс в работающей руке, и сползает вниз по стене. Закрывает глаза, жалея, что не проблевался на кусты, пока шёл, и подавляет очередной рвотный позыв. Хорошо, что родители на работе. Увидь его отец в таком состоянии, запер бы его точно в комнате, а на окна поставил решётки. Он и так отобрал водительские права и снял колеса с байка, чтобы Чонгук больше не думал садиться за руль. И это он еще не знает, что вместо баскетбола, на который его сын якобы ходит, тот занимается боксом — тем спортом, который врачи запретили в один голос. Теперь-то Чонгук понимает причину их беспокойства: даже не такой сильный удар по голове спровоцировал состояние, какое у него было после клинической смерти и трех дней в медикаментозной коме. Когда Чонгук смог открыть глаза, он познал, что такое Ад на земле. Когда он открывает их снова, видит перед собой белого, как смерть, Чимина, который не ждал обнаружить на пороге своего дома умирающего брата с прилипшими к лицу от холодного пота и крови волосами и заходящегося тяжёлым кашлем. От удара всё-таки начало отекать легкое, ребро, если сломано, могло сдвинуться от всех этих перемещений в пространстве... Ему бы перевязку… — В моей комнате бинты, — сипит он, не думая о том, кого просит о помощи. Ему сейчас не до этого. Ему бы выжить. — В комоде у окна, в верхнем ящике, тащи все. И снова заходится кашлем, сгибаясь и роняя вниз голову — тщетно пытаясь найти положение, в котором не так больно дышать. Чимин будто оглох. Чужой голос пробивается словно сквозь пелену. Он в шоке. В охренительном таком, глубоком шоке. Осознание происходящего не приходит, но вот капли крови, которые срываются с губ Чонгука, заставляют мозг работать, а тело двигаться на автомате. Чимин срывается с места, несётся по лестнице вверх, перескакивая по паре ступенек за раз. Влетает в комнату Чонгука, теряется на пару секунд от того, что ещё ни разу в ней был — как-то не доводилось. Оглядывается в поисках комода, вспоминает мгновенно лаконичную инструкцию: у окна, верхний ящик. Выдирает едва не с корнем несчастную, деревянную конструкцию, в которой действительно лежит стопка бинтов. От обычного, медицинского, до эластичного. Сгребает всё, что видит, накидывая их себе в футболку, подол которой подбирает пальцами. Перед глазами снова кровавое, искажённое болью лицо. Сердце заходится, как бешеное. По дороге Чимин залетает в ванную и хватает ватные диски с полки и пузырёк перекиси за зеркалом. Спешит, едва не спотыкаясь об собственные ноги на лестнице, но добирается до Чонгука целым. И на том спасибо: не придётся заливать кровью пол на пару. Чимин оседает на колени перед Чонгуком, который, ему кажется, вот-вот отключится. Вываливает на пол всё, что принёс, и замирает, не зная, что делать; с чего начать. Сперва он похлопывает легонько Гука по щеке, проверяя, в сознании ли он. Тот слабо шипит. Уже хорошо. — Придется срезать… — Чонгук не объясняет, что не может поднять руки. По его состоянию и так понятно, что он даже выпрямиться не может. Чимин кивает, вновь подрывается и бежит за ножницами. Возвращается, по ощущениям Чонгука, вечность спустя. У Чимина дрожат руки, но Чонгук даже не думает о том, что его могут порезать. Честно, он вряд ли это даже заметит: его мозг уже давно кипит от постоянно поступающих болевых импульсов. Или это последствия сотрясения? Он ничем Чимину помочь не может, но и не мешает ему, пока тот, оттянув рукав футболки, режет её от рукава вверх до ворота. А потом вниз, до подола. Чонгуку приходится убрать руку с живота, хотя он боится это делать: кажется, будто сразу вся грудная клетка на пол вывалится, стоит ему вдохнуть. Поэтому он задерживает дыхание. Открывает глаза, фокусируясь на расплывающемся лице Чимина. И видит на нем ужас: Чимину явно не приходилось видеть такие гематомы. Багряно-алый синяк уже расползся по всему боку. — Нужно перевязать… — Чонгук ещё в состоянии давать указания, и Чимин, который явно в себя никак не придёт, в кои-то веки слушается беспрекословно. — Эластичный… — Что произошло? — дрожащим голосом спрашивает Чимин. Вопрос инстинктивно вырывается сам собой, пока он разматывает моток. Но ответа на него, естественно, не получает. То ли Чонгук намеренно игнорирует, то ли просто не способен сейчас воспринимать информацию извне, кроме той, что кое-как обрабатывает его мозг. Чимину приходится к Чонгуку практически прижаться, чтобы просунуть конец бинта за его спину — сидеть без поддержки стены Чонгук не может, не хватает сил и слишком сильно болит тело от внутренних повреждений, не слушается. — Туже, — жарко выдыхает Чонгук ему на ухо и стонет от боли, но терпит, когда Чимин затягивает бинт. Чонгуку требуется время на отдых перед следующим слоем бинта. Он уже хуже дышит сдавленной грудной клеткой, и его живот неестественно выпирает даже при коротких вдохах. Он кивает Чимину, слизывая соленый пот с обмётанных губ, и тот продолжает. Затягивает рёбра Чонгука в корсет из бинтов, и под конец они оба выглядят так, будто только закончили бежать марафон. Чонгук приваливается гудящим затылком к стене. Инстинктивно придерживает рукой бок, хотя уже точно всё в порядке, наверное. Разлепляет тяжёлые веки и смотрит на Чимина. Долго. И молчит. Рана на голове его не беспокоит — только содрана кожа, а кровищи столько натекло, будто скальп сняли. Но, судя по Чимину, багровая юшка, стекающая по овалу лица, возле уха, его волнует сильнее поврежденных рёбер. — Кто бы подумал, что мы с тобой в таком возрасте будем играть в докторов? — сипит Чонгук, умудряющийся ещё шутить в такой ситуации. Он Тэхёну до сих пор припоминает эти их увлекательные «обследования» в детстве. Тэхён шутит, что именно из-за них у него проснулась любовь к «мужским пиписькам». Чонгук столько лет спустя до сих пор отказывается брать на себя за это ответственность. — Одно радует: если шутишь, значит, не всё так плохо, — вот только улыбнуться Чимин не может. Не получается. Потому что его пальцы в крови, пропитавшей ткань футболки, которую он резал, а Чонгук напротив почти сливается с цветом белой стены за его спиной. — Сможешь сесть ровнее? Я осмотрю голову… Чонгук сперва хочет что-то сказать, но в итоге просто тяжело выдыхает и, ухватившись за плечо Чимина, пытается помочь себе выровняться. С трудом, но справляется. — Погоди, я принесу тёплую воду. Чимин срывается с места и несётся в кухню, быстро выуживая из верхнего ящика миску. Наполняет её теплой, кипяченой водой из чайника: он час назад пил чай. Возвращается и снова садится на пол возле Чонгука, подползая на коленях ближе. Рвёт обычный медицинский бинт на лоскуты, складывает их в несколько слоёв и смачивает. Слегка отжав воду, прикладывает к затылку Чонгука. Бинт моментально окрашивается в красный. Чимин повторяет процедуру, пока не смывается почти вся кровь с волос и кожи головы. Теперь становится чуть более видно, откуда конкретно сочится кровавая струйка. — Не дёргайся, — предупреждает он Чонгука. — Слушаюсь, доктор, — тот не упускает возможность съязвить. В обычное время Чимин ответил бы чем-то колким в ответ, но сейчас ситуация даже не пробуждает такого желания. Ему страшно за Чонгука. Действительно искренне страшно. Он не понимает, что произошло. Фантазия красочно рисует множество картинок и вариантов, где и как можно было получить такие травмы, но все они заставляют лишь поморщиться и встряхнуть головой. Единственное, чего сейчас хочется наверняка, — так это отчитать безмозглого Чонгука за то, что допустил подобное; что был неосторожен или слишком импульсивен; что безрассудный в конец. — У тебя рассечение кожи, — констатирует Чимин. — Ты головой вообще думал перед тем, как ввязываться во что-то? — бухтит где-то сверху над этой самой головой. — Или тебя машина сбила? — бросая испуганный взгляд на бледное лицо Чонгукаа. — Нет… Ащщ, — шикает, когда Чимин протирает рану смоченным в перекиси ватным диском, и морщится. — Подрался? Очередное молчание в ответ, которое Чимин воспринимает как «да». — Что могло случиться, что тебя так отметелили? Не можешь никак научиться язык держать за зубами? — ворчит Чимин. Причитает, но методично обрабатывает рану на затылке и переходит к лицу. Сменяет ватный диск снова на бинт. Смачивает и буквально умывает Чонгука, придерживая его голову под подбородком и помогая держать её прямо. Пряди волос прилипли к дорожке крови возле уха. Чимин проходится там смоченным бинтом несколько раз, стирает всё аккуратно. Убирает пальцами волосы в сторону, открывая для себя скрывающиеся под ними шрамы. Чонгук сделал себе андеркат, на висках волосы очень короткие: убери густоту длинной чёлки на другой бок — вся «прелесть» из шрамов, вплетённых в выбритый узор, предстанет во всей красе. Чимин неосознанно оглаживает пальцами каждый шрам. Их всего три, но они довольно крупные. Хорошо заметные вблизи. Несложно догадаться, почему Чонгук не стрижётся коротко. Чимин уверен, что Чонгук не из тех, кто будет стесняться чего-то в своей внешности. Скорее, он скрывает эти шрамы от самого себя. Возможно, они напоминают ему о чём-то, чего он вспоминать не хочет. — Откуда у тебя это? — всё же задаёт этот вопрос Чимин. Чонгук, хоть всё ещё колючий, сейчас более податлив и послушен, нежели обычно. — Ты не отстанешь, да? — обессиленный короткий вздох: тугой бинт делает свою работу, не давая грудной клетке большей подвижности. — Мы живём в одном доме, формально, мы братья. Я стираю с твоего лица кровь. Думаю, я заслуживаю немного ответов, — настойчиво заявляет Чимин. Крови на лице почти не осталось, на волосах тоже. Рану на затылке стоит чем-то заклеить, вопрос только — чем? Бинтовать голову не вариант, родители не слепые, заметят. Уговаривать Чонгука поехать в больницу и наложить швы, очевидно, бесполезно. И Чимин чудом вспоминает о существовании медицинского клея. Но есть ли он дома?! — Последствия аварии… — на удивление, Чонгук всё-таки отвечает. — Попал под машину? — в этот раз уже серьёзно спрашивает Чимин, приложив временно к рассечению ватный диск с перекисью, чтобы остановить кровь. — Это был мотоцикл, — хрипит Чонгук в ответ. — Мотоцикл сбил? — округляет глаза Чимин, оседая перед Чонгуком на колени. Чонгук действительно не хочет об том «инциденте» лишний раз вспоминать и избегает разговоров на эту тему. Поэтому носит длинные волосы, хотя это ужасно неудобно, но ему не нравится, когда к нему начинают лезть с расспросами: «ой, а что это?», «Боже, что случилось?», «какой ужас, как это произошло?!», «вау, как сексуально, специально шрамирование сделал?!». Ему хватило этих тупых вопросов по горло, когда он вернулся в школу после больничного. В тот же день после уроков он пошёл в парикмахерскую, чтобы выбрить виски и вплести шрамы в узор, сделав их не такими заметными. А потом и волосы отпустил, окончательно скрыв вещественные доказательства по делу об отсутствии мозгов. Вердикт однозначен: виновен. И Чимин последний человек, с кем Чонгуку хочется делиться историями о своих «подвигах». Не потому что хочется произвести на него положительное впечатление, вовсе нет. Просто Чонгук в принципе не привык ни с кем чем-либо делиться. Его проблемы — это его проблемы. Но как-то так вышло, что в этот раз, сбежав от Тэхёна и его заботы, чтобы не доставлять ему лишних хлопот и поводов для беспокойства, Чонгук сдался Чимину — сразу и без сопротивления. На него это так непохоже. И послать Чимина с его вопросами после его помощи язык тоже не поворачивается. Чонгук делает короткий вдох перед тем, как ответить, не поднимая головы: — Я не справился с управлением байка на мокрой дороге. Слишком торопился, — негромко. — Был в шлеме, но он треснул, как и череп. Провалялся после операции несколько дней в коме. Когда сняли пластины и швы, остались головные боли и рубцы на память. «Ну хоть жив остался», — утешили меня врачи. Чимин сразу понимает, о каком байке идет речь: он уже не раз видел его в гараже, укрытым покрывалом и стоящим на домкрате, потому что колес на нем нет. Дохён их снял и отвёз в другой дом, отремонтировал раму и заменил поврежденные детали. После аварии мотоцикл снова выглядит, как новый, но никто на нём больше не ездит. Честно, Чонгука и не тянет. Видимо, отшибло в тот злополучный день не только мозги, но и желание. Чонгук не рассказывает Чимину, по какой причине превысил скоростной режим на мокрой дороге, зная, что это опасно. Садясь за руль, он осознавал все риски. Наверное, как и многие, думал, что в этот раз пронесёт, а в следующий он уже так не сделает. Что ж, Чонгук признаёт: он дурак. Говорят, это не лечится, но он старается, правда. Только вот сегодня опять что-то пошло не так. Если отец узнает, что его по голове треснули, у него случится инфаркт. Надо бы попросить Чимина ни о чем не говорить… Только как это сделать, учитывая, что они, мягко говоря, не ладят? Чимин и так его отчитал. Точно Дохёну первым делом наябедничает. Чимин вообще не ожидал, что в один день на него обрушится столько всего. Он точно был не готов увидеть на пороге дома окровавленного, согнувшегося пополам Чонгука, а после узнать, что нечто подобное в его жизни не ново; что тот пережил мотоциклетную аварию, в которой, как правило, выживают редко. — Куда ты ехал? — спрашивает осторожно. Чонгук заранее морщится. Ожидаемый вопрос. Пересилив себя, неохотно отвечает, раз уж сегодня день откровений: — Начался пожар в нашем старом доме, где я жил раньше. Соседи мне набрали, потому что отцу не дозвонились: он был на операции. Отсюда ехать всего семь минут в соседний район, я рванул, думая, что приеду раньше пожарных, успею вынести часть вещей… В итоге только буквально вынес себе мозги. Конец истории. Чонгук ясно даёт понять, что продолжать обсуждать эту тему больше не намерен: он и так Чимину душу вывернул, лишь бы утолить его любопытство. Но только в нём ли дело? Чонгук давит тяжелый вздох: это больно. Осматривается рядом с собой, думая, за что лучше ухватиться. Надо куда-то перебраться от входной двери, а то мало ли что… Соён или отец вдруг раньше вернутся и застанут эту кровавую картину, или соседка за солью зайдёт... Ну нафиг. Просьбы о помощи Чимину не поступает. Чонгук хватается работающей рукой за рейку прибитой к стене вешалки для одежды, напрягается, аккумулируя остатки сил для последнего рывка, и в самом деле умудряется поднять себя на ноги — больше усилием воли. Колени предательски подгибаются от тошнотворной слабости, и если бы не Чимин, успевший его схватить, он бы точно грохнулся обратно на пол. — Меня сейчас… — сдавленно начинает Чонгук и не договаривает, но Чимин и так по его рвотному позыву понимает, что резкая смена положения тела спровоцировала скачок давления в голове. И если ему не хочется мыть полы, то лучше довести Чонгука до ванной и как можно скорее. — Терпи, — быстро реагируя, Чимин подхватывает Чонгука под мышкой, закидывая его руку себе на плечо. Старается идти быстрее, но так, чтобы не делать Чонгуку больно. Тот еле перебирает ногами. — Терпи до ванной, — благо, она есть на первом этаже и не нужно форсировать лестницу на второй. Чонгук и правда держится, плотно сомкнув губы и челюсти так, что видно, как бегают под кожей желваки. Заблевать всего себя не хочется. Сам он мыться не в состоянии, а просить о таком Чимина… Ну уж нет. Забинтовать, обработать раны — это одно. Но мыть его в душе, трогать его обнаженное тело, намыливать пеной… Господи, что за хрень лезет в голову? Проблюётся — станет легче. Уверен. Чимин ногой толкает дверь, помогая Чонгуку тут же осесть на колени перед унитазом, и быстро, в самый последний момент, открывает крышку. Отворачивается на мгновение от «душераздирающих» звуков извержения чужого желудка. Как бы самому не блевануть… Нет, ему не противно. На самом деле в этом нет ничего такого, особенно, когда понимаешь причину, но иногда звуки могут быть заразными. Но ситуация не даёт остаться в стороне: рука Чонгука обессиленно соскальзывает с фаянсового обода. Чимин быстро подхватывает его за плечо и опускается сам вниз, на колени. Придерживает одной рукой Чонгука за плечевой пояс, а другой интуитивно поглаживает по спине, словно пытается успокоить. Чонгука выворачивает наизнанку с минут пять. Кажется, ещё немного, и выблюет все внутренности. Наконец, когда потоки желчи заканчиваются, Чонгук отлипает от унитаза, пытаясь дышать нормально. Умыться бы. И Чимин будто слышит его мысли. Включает воду в раковине рядом. — Сам сможешь? Чонгук лишь согласно кивает. Голова мутная, глазам сложно сосредотачиваться на определённой точке, но он всё же силится встать. Чимин, конечно, помогает ему, придерживая за локоть. Чонгук умывается одной рукой, в основном протирая рот и подбородок. Чимин подаёт небольшое полотенце, взятое с вешалки у умывальника. И сам помогает Чонгуку протереть лицо. Чонгук бросает на Чимина быстрый, вороватый взгляд, словно чтобы в последний раз убедиться и наконец решиться: — Слушай, Чимин-а… не говори ничего отцу, ладно? Я не хочу, чтобы он переживал. У него профессиональный невроз, не хочу, чтобы он яростно приступил к моему лечению. Чимин смотрит какое-то время на Чонгука, не моргая. Он ведь и не думал. Во-первых, он не из тех, кто первым делом бежит доносить родителям или кому бы то ни было. Во-вторых, он даже не представляет, как бы объяснил им произошедшее и вообще преподнес факт того, что по Чонгуку, судя по его состоянию, прошелся асфальтоукладочный каток. А потому: — Хорошо. Не буду… — тихо отвечает Чимин. — На самом деле я и не собирался, — не смотрит на Чонгука, удобнее подхватывая его снова под руку. Чонгук медлит, сам не зная почему, но всё-таки тихо выдыхает: — Спасибо… Чимин кивает и выводит Чонгука из ванной. Тот старается идти сам, чтобы не слишком на Чимина давить. С горем пополам они добираются до комнаты Чонгука, которому преодоление лестницы на второй этаж даётся нелегко, но оставаться на первом этаже опасно. Чимин помогает ему аккуратно сесть на кровать и вспоминает, что рану на затылке так ничем толком и не обработал, кроме перекиси. Надо проверить аптечку, и если что, сгонять на соседнюю улицу в аптеку до возвращения родителей. Чимин абсолютно не представляет, как Чонгук будет скрывать свое состояние, как минимум от отца. Он ведь еле ходит. Чонгук о таких вещах сейчас не беспокоится. Ему бы продолжать дышать. С первого этажа доносится приглушённый звук входящего звонка на телефон Чонгука, оставшегося в косухе. — Не отвечай, — сразу же говорит он, когда Чимин порывается сходить вниз. Чонгук точно знает: звонит Тэхён, узнать, добрался ли он до дома и не сдох ли по дороге. И Чонгук не ошибается: на экране высвечивается уже пять входящих неотвеченных от некого «кудрявого». Видимо, пока он и Чимин в ванной были, не слышали. Хорошо, Тэхён не знает, где Чонгук теперь живет: раньше они тусовались в старом доме. Станется с Тэхёна сюда припереться. Чонгук категорически не хочет его видеть. Ближайшие пару лет минимум. А вот возвращению Чимина неожиданно рад. С ним творится что-то странное. Наверное, обещанные отложенные последствия черепно-мозговой травмы. Всё страшнее, чем ему твердили врачи и отец. У Чонгука в его пробитой голове совсем отбитые мысли. О том, какой Чимин красивый. И какие у него на самом деле нежные руки, которые так бережно касались его кожи. И от него вкусно пахнет — сложно понять чем, — но Чонгуку хочется уткнуться в его запястье и вдохнуть этот запах глубже. Хочется Чимина обнять, спрятав лицо в изгибе его шеи, и остаться так сидеть вечность, неподвижно, в тишине… Господи, лучше бы дальше мутило так, чтобы сразу хотелось выблевать мозги. Это временное помутнение? Это ведь пройдет, да, как только Чонгук восстановится? Чимин приносит его рюкзак и мобильный, в самом деле не став отвечать на долгий и настойчивый звонок и даже не взглянув на телефон, который, наконец, умолк. Чует Чонгук, — ненадолго. Тэхён с него живого не слезет. Чимин держит порезанную, окровавленную футболку в руках, сминая её, словно мусор. Он намерен выбросить её: раз уж врать, то полноценно, до конца. А от улик нужно избавляться. — Я поищу кое-что в домашней аптечке для твоей головы. Если нет, то сгоняю быстро в аптеку. Нельзя рану оставлять вот так, — Чимин пятится к двери. — Ты как, вытерпишь? — спрашивает обеспокоенно. Он правда переживает. Состояние Чонгука нестабильное. Может произойти, что угодно: он отключится, его снова начнёт тошнить и может начать рвать прямо так, без сознания, что чревато летальным исходом; или же он захочет встать и дойти до ванной, но упадёт и повредит себе что-нибудь ещё. — Не сдохну, — слабая улыбка рисуется на обескровленных губах, — бывало и хуже… — Очень обнадёживает, — сарказничает Чимин, но то, что Чонгук улыбнулся — первый раз на памяти Чимина, — хоть и еле-еле, действительно внушает надежду. Чимин быстро выходит из комнаты и буквально слетает по лестнице вниз. Чонгук успевает остановить себя и не сказать: «пожалуйста, не уходи». Тревога, что Чимин ушёл надолго, стремительно растёт, и справляться с ней сложнее, чем с болью во всем теле и ломотой. Отчего-то хочется плакать. Но вместо этого Чонгук закрывает глаза и максимально абстрагируется от своих переживаний, концентрируясь на боли. Перерыв всю аптечку, Чимин всё же находит, что искал. Медицинский клей — отличная вещь, спасающая в случае, когда нет возможности наложить повязку. Он подходит для не слишком обширных порезов и ран. И стоило догадаться, что подобный препарат обязательно найдётся в доме у врача. Чимин облегчённо выдыхает и бежит обратно к Чонгуку. Когда он возвращается, на первый взгляд кажется, что Чонгук уже успел заснуть: он медленно дышит, как в глубоком сне, положив руку поверх бинтовой повязки, и цвет лица у него практически такой же серый, как и у постельного белья. В комнате вообще красок мало: не считая переливающихся диодов компа и алых вставок на чёрном игровом кресле, всё выдержано в серо-чёрных тонах. Даже занавески на окнах чёрные, словно у Чонгука траур. В обычной его одежде этот цвет тоже всегда преобладает. Не то чтобы он ему не идёт — на самом деле, очень идёт, — но оптимистичнее его отражение в зеркале он точно не делает. Но Чонгук не спит. Он чутко ждёт прихода Чимина, как чёртов Хатико, и сразу открывает воспалённые глаза, стоит Чимину переступить порог комнаты. — Опять экзекуция? Ты мне мстишь за что-то? — вздыхает, но смиряется с тем, что Чимин ещё не наигрался в доктора. Лишь бы в самом деле не пошёл по стопам отца… Сидеть без поддержки Чонгуку тяжело. Он честно старается, но хватает его только секунд на десять. После чего он сам ложится к Чимину на колени, опустив голову на его бедро, и резко выдыхает: под ребрами простреливает. Не самая удобная поза с его набором повреждений, но лучше так, чем вертикально. Чимину ничего не остаётся, как принять текущее положение тела Чонгука и постараться как можно аккуратнее заклеить порез на его голове, придерживая волосы — красивые и густые, но в данной ситуации жутко мешающиеся. Пока Чимин возится с его головой, Чонгук, перестав даже шипеть от жжения, начинает потихоньку дремать. Своими действиями Чимин делает Чонгуку больно, но ему отчего-то приятно. Он и подумать не мог, что вредный мелкий Пак Чимин может быть таким заботливым и проявлять сочувствие. Особенно к Чонгуку, ведь их взаимодействие не заладилось с самого начала. Может быть, Чимин его не ненавидит на самом деле? Чонгуку ведь это всё не мерещится? Он трется щекой о грубую ткань чужих джинсов и снова шипит от жгучей боли в затылке. Чимин недовольно цыкает на него, чтобы лежал тихо. — Скажешь отцу, что я домой вернулся с тренировки и засел за комп? — бормочет Чонгук, честно не двигаясь, чтобы больше не мешать: Чимин терпеливо удерживает пальцами края раны, пока клей не схватится. По мнению Чонгука, такого объяснения его отсутствия на ужине отцу будет достаточно. Потому что обычно именно этим Чонгук и занят: по вечерам запирается у себя в комнате и поесть приходит уже в ночи, когда все спят. — Скажу, — отвечает Чимин и дует на рану, смазанную клеем, чтобы тот быстрее подсох. Когда наконец всё прихватилось, затянулось и перестало кровоточить, Чимин спокойно выдыхает, а после помогает Чонгуку перевернуться обратно и улечься на подушки. — Уверен, тебя ещё будет тошнить. Что будешь делать? Ты не отличаешься сейчас скоростью передвижения, Дохён может увидеть тебя… — Чимин стоит у кровати Чонгука, разглядывая его перебинтованный торс; оценивая надежность бинтов. — Не знаю, — пыхтит Чонгук, пытаясь умоститься поудобнее. А после вскидывает такой взгляд на Чимина, что тому хочется удавиться на месте. Он что, просит о чём-то? Что за щенячьи глазки? Твою мать… — Понятно, — Чимин едва не закатывает глаза, а после берёт в руки телефон Чонгука, подносит к его лицу, чтобы разблокировать, и вбивает ему свой номер телефона, а потом сбрасывает вызов себе. Забавно, что за всё это время они ни разу не обменялись номерами. Никогда не звонили друг другу, да и поводов не было. И лучше бы и не было, чем такой, как сейчас. — Напишешь, как станет плохо, я приду, помогу, — Чимин уже понял, что не сможет Чонгука бросить, даже если бы очень хотелось. Но ведь не хочется. Чимин мысленно отменяет все свои намеченные планы на ближайшие пару дней, без сожалений вычеркивая пару тренировок. Отныне он Чонгукова сиделка. Как бы не задушить его собственноручно. — Не сможешь написать, звони. Даже простой прозвон, и я пойму, — вернув телефон на место, он суёт руки в карманы своих чёрных джинсов, а Чонгук вдруг обращает внимание, что у Чимина довольно мускулистые, но при этом очень изящные бёдра. Сжать бы ладонями, проверив, такие ли они волнительно упругие на ощупь, как на вид. Чёрт. Мозги-таки хорошо приложило. — Спасибо тебе, — снова тихо, на выдохе. Откуда только в этой блондинистой занозе в заднице столько заботы и доброты? Или Чонгук этого раньше попросту не замечал, потому что сам обычно ведёт себя, как мудак, и люди отвечают ему тем же? Но менять своё обычное снисходительно-прохладное отношение к Чимину страшно. Чонгук привязчивый, как собака. Привыкнет к нему, а в конце учебного года Чимин свалит с концами, и видеться они будут только по семейным праздникам, и то не факт. Чонгук устал терять близких людей. Он вообще устал. Он закрывает глаза, чтобы не видеть, как Чимин уходит. Чтобы не начать позорно умолять его остаться. Не хочет снова вспоминать, что можно страдать не одному; что намного легче, когда рядом есть тот, кто тебя поддержит и позаботится о тебе. Чонгук давно для себя всё решил: он останется волком-одиночкой, не будет нигде подолгу задерживаться, и этот дом — последняя его клетка. Совсем скоро он вырвется на свободу и сожжёт за собой все мосты. И, возможно, единственное, о чем он будет сожалеть, — это о том, что оставил Чимина.