some|one

      Общая тайна волей-неволей сближает. Чонгук не рассчитывал на то, что Чимин его будет покрывать перед родителями, но по какой-то причине Чимин сам принимает это непростое решение. Утром Чонгук из комнаты не выходит и на стук отца в дверь не реагирует, потому что, со слов Чимина, всю ночь играл в свои игры, мешая ему спать, а теперь или увлечённо продолжает, или наконец спит. Дохён недоволен и грозит, что, если ему из школы позвонят и скажут, что его сын прогуливает уроки, он примет меры. И уроки в школе последнее, о чём Чонгук думает, сгорая всю ночь в лихорадке и продолжая даже после приёма лекарств чувствовать себя так, будто вот-вот сдохнет. Но ему приходится напрячься, чтобы напрячь Тэхёна: достаточно сообразительного, понимающего и, главное, обольстительного, чтобы заболтать зубы учителям и уговорить их не обращать внимания на сегодняшний прогул Чонгука. Тэхёну выгораживать друга не впервой, а вот Чимин по возвращении домой отчётливо понимает, что нужна какая-то достаточно убедительная причина, по которой Чонгук не придёт и на ужин. Если Дохён начнёт докапываться, его и закрытая дверь не остановит. А когда он увидит, в каком состоянии его сын, сложно сказать, не убьёт ли он его сам, закончив начатое. Почему-то создаётся впечатление, что он может, хоть и врач. Но всё-таки военный врач, успевший отслужить в горячих точках. Он вполне может Чонгуку руки-ноги оторвать, а потом пришить их на место. Чонгук отца тоже видеть не хочет. Не хочет перед ним оправдываться, что-то объяснять, отстаивать свои личные границы и право на личную жизнь, в которую он не позволит никому лезть и вмешиваться. Это его дела, его проблемы. И Чимина в них втягивать он тоже не собирался, но тот втягивается сам. Робко стучит в запертую дверь, «Чонгук-а, это я», и Чонгук, собрав себя с кровати, подходит, чтобы ему открыть. Он стоит, опираясь одной рукой о стену возле дверного косяка, а вторую положив на живот, придерживая пытающиеся вывалиться внутренние органы, хотя наложенная вчера Чимином повязка безукоризненно справляется с этой задачей. Чонгук жутко растрёпанный, всё такой же бледный, но, по крайней мере, живой и уже перемещается самостоятельно. Утром, когда Чимину пришлось уйти в школу, он какого-то чёрта весь день переживал, что Чонгук не отвечает на его утреннюю смс: «привет, ты в порядке?». Теперь, дотерпев до вечера, как вернулся домой, Чимин с одной стороны рад тому, что Чонгук в относительном порядке, а с другой, снова на него злится. Неужели так сложно было хоть раз за день взять в руки телефон и отправить слово из двух букв «да»?! — У тебя разве не тренировка? — несколько растерянно спрашивает Чонгук раньше, чем Чимин успевает открыть рот и высказать Чонгуку в лицо всё, что о нём думает. И последнее время он думает о нём слишком часто. — Ради разнообразия на сообщения отвечать не пробовал? — Чимин старается сильно не рычать, потому что Чонгук и так на ногах еле держится. Но не злиться не получается, и это он ещё не знает, кто и по какому поводу Чонгука так отметелил. Стопроцентно специально нарвался, так что нечего его и жалеть. — Блин… я вчера звук вырубил и не слышал, — Чонгук не оправдывается, но выглядит потерянным. Он не сообразил, что, помимо Тэхёна, с ним не может связаться и Чимин. Он даже не подумал, что тот может захотеть ему написать или позвонить. — Ага, тебе плевать, а я извёлся весь. Вдруг ты помер тут? — всё ещё бухтит Чимин. — Потом же с меня спросят, как так вышло. Ещё виноватым сделают, все грехи повесят. Оно мне надо? — вздёргивает подбородок, пытаясь оправдать свои же слова о беспокойстве. Не хватало ещё дать понять, что ему совсем не всё равно на Чонгука. А уши тем временем начинают предательски гореть, наливаясь алым цветом. А вот Чонгук и правда задумывается: мелкий Пак Чимин о нём переживает? Это черта его характера, которую он проявляет обычно только в отношении своей матери, или всё же дело не только в сострадании, но и в самом Чонгуке? — Ладно, раз живой, я пошёл, — твёрдо решает Чимин и готов уже было развернуться на пятках, чтобы пойти в свою комнату, как входная дверь внизу открывается и в дом входят родители, о чём-то оживлённо переговариваясь. Чимин успевает лишь кинуть взгляд в сторону лестницы, как его тут же рывком затягивают в комнату, ухватив за ворот футболки. Дверь мигом захлопывается за ним и закрывается на замок. А Чимин стоит и хлопает ресницами, опешив. — Чимин-а, сынок? — слышится голос Соён с первого этажа. У Чимина округляются глаза, и он не понимает, что задумал Чонгук. А тот молчит и лишь смотрит на Чимина в упор. — Скажи, что ты помогаешь мне с уроками, — шёпотом произносит Чонгук. — Какие уроки? Окстись, когда это мы уроки вместе делали? Они не поверят! — так же шёпотом отвечает Чимин, возмущаясь. — Ну а сейчас вот решил помочь. Какая им разница? Никто не будет докапываться, — уверяет Чонгук, настаивая на своём. А за дверью уже слышатся глухие шаги по лестнице. — Милый! Ты у себя? Я видела твою обувь, — снова окликает Соён. А у Чимина вдруг холодок бежит по загривку. Его рюкзак остался у двери. — Блять! Рюкзак, — тычет пальцем на дверь. Какая-то идиотская ситуация. Казалось бы, чего тут бояться или стыдиться? Но если мать увидит Чиминов рюкзак у двери Чонгука, она как минимум спросит, почему он там, раз они делают вместе уроки. А потом и захочет проверить, как у них у обоих дела, поинтересоваться, не голодны ли они, и вообще очень много ненужных, но до рвоты заботливых вопросов. Чонгук реагирует быстро. Щёлкает замком и молниеносно втаскивает проклятый рюкзак в комнату — буквально за доли секунды, как Соён наконец поднимается на второй этаж. Швыряет рюкзак в руки Чимина, а после морщится от простреливающей боли в рёбрах. — Ты там что, кирпичи носишь? — задаёт вопрос практически одними губами. Чимин гримасничает, но ничего не отвечает. Да ладно, не такой уж и тяжёлый у него рюкзак, просто кого-то почти что пропустили сквозь мясорубку. Сам виноват. Нечего на Чимина фыркать. — Чимин-а? — Соён равняется с дверью, двигаясь в сторону спальни сына. Чонгук выразительно глядит на Чимина. Пришёл его звёздный час. Чонгук не знает, как часто Чимину приходится матери лгать, но в этот раз придётся. Нет, конечно, приличия ради, они действительно могут вместе сесть за уроки, только после убойной дозы обезболивающего у Чонгука башка не варит. Чимину придётся учиться за них обоих. В ближайшие пару дней точно. — Ты со мной по гроб жизни не расплатишься, — шипит Чимин на Чонгука сквозь зубы, но деваться некуда: он и сам собирался искать убедительную причину для родителей, по которой Чонгук не посещает совместные приемы пищи ни утром, ни вечером. Чимин открывает дверь, чтобы было видно его, но не Чонгука и его разворошенную постель. Соён выглядит крайне удивлённой, столкнувшись с Чимином у порога не его комнаты. — Прости, мам, я не слышал, мы сели уроки делать, — говорит он. — С Чонгук-и? — ещё больше удивляется мама и зачем-то Чимина оглядывает, словно хочет убедиться, что тот цел. Даже ей с трудом верится, что двое мальчишек не только могут вместе ужиться под одной крышей, но и вместе что-то делать. Тем более уроки. — Да, он попросил помочь с алгеброй, — находится Чимин. — Мы спустимся попозже, ладно? — Хорошо, — неуверенно улыбается Соён, но сыну своему, который ей никогда не врёт, верит. — Только сильно не задерживайтесь, а то всё остынет. Мы заехали по дороге в наш любимый ресторанчик, купили еду навынос. — Супер, — искренне улыбается Чимин, и Соён уходит обратно вниз заниматься их ужином. Пока Чимин был занят разговором, Чонгук успел вернуться на кровать — ноги всё ещё держат хреново, ещё и шатает. Не хватает только грохнуться и сломать себе руку. — Сходи поешь, — говорит он Чимину, сам не собираясь совершенно точно никуда идти. Его так мутит, что ни о какой горячей и любимой еде он даже думать не может. Ему кажется, если почувствует её запах, его снова вывернет наизнанку. — Аппетит пропал, — Чимин всё ещё мечет искры в Чонгука, но смягчается, когда видит, как тот болезненно заламывает брови, лёжа на кровати с закрытыми глазами. — Ещё сильно болит? — он правда беспокоится, скрывать это уже нет смысла, да и совсем не получается. — Жить буду, — коротко отвечает Чонгук. — Дай посмотрю, — Чимин подходит к кровати вплотную, нависнув немного над лежащим Чонгуком. — Может, послабить немного повязку? Потом обратно затянем. Надо дать крови нормально циркулировать, — совершенно спокойно говорит Чимин, занося руки над футболкой Чонгука. Тот распахивает глаза, слыша голос мелкого Пак Чимина слишком близко. Застывает на Чимине взглядом, не ожидав увидеть того прямо над собой. Немая пауза, растерянность читается на лице обоих. — Всё в порядке, не надо, — выходит грубее, чем хотелось, но Чонгук быстро отводит взгляд в сторону. Он на обезболивающем, а потому ему сложнее себя контролировать: необъяснимое смущение подкрадывается подло и внезапно. Он резко вспоминает, как вчера лежал у Чимина на коленях, пока тот обрабатывал ему голову. И отчего-то возникает безумное желание травмировать себя каждый день, чтобы иметь предлог вновь получить помощь, заботу и внимание. Дурацкие мысли. — Дай хоть голову посмотрю, — не унимается Чимин и всё же тянется пальцами в густоту чёрных волос. Чонгук удачно повернул голову, открыв ему обзор. Чимин мягко раздвигает пряди, находя рану. Облегчённо выдыхает, понимая, что всё в порядке, медицинский клей хорошо справляется со своей задачей, за ночь ничего не разошлось. Главное, мозги на месте. Чонгук замирает и не дышит, пока Чимин осторожно перебирает его волосы, осматривая рану. Чонгуку хочется растянуть этот момент как можно дольше, но Чимин уже убирает руки. Чонгук бросает на него быстрый взгляд исподлобья: боится смотреть дольше, иначе может зависнуть. — Иди поешь, — настаивает он. Хуже, чем Соён, готовая Чимина до сих пор с палочек кормить. — Обещаю не сдохнуть к твоему возвращению. И только сейчас они оба понимают, что Чимину действительно придётся вернуться. И провести с Чонгуком этот вечер. И, вероятно, все последующие. Поначалу это неловко: им странно находиться друг с другом в одном помещении, потому что обычно они игнорировали существование один другого, а теперь у них другие отношения. Какие, пока не совсем понятно. Назвать их друзьями и даже приятелями всё ещё нельзя. Сожители? Соседи? Так или иначе, они «делают уроки», и часть времени Чимин, который исправно учится, действительно занят выполнением домашних заданий, заняв рабочий стол Чонгука, который даже поиграть ни во что не может: его начинает мутить от быстро двигающихся объектов на экране. Вместо этого Чонгук слушает музыку, заняв широкий подоконник, на котором у него, как у кота, обустроено уютное местечко с мягким матрасом и подушками. Чимин думает, Чонгук его не видит, сидя к нему спиной, но на самом деле он всё время глаз с Чимина не сводит: смотрит на его отражение в декоративном зеркале, висящем над прикроватной тумбой. Чонгук следит, как Чимин трогает, треплет, перебирает, тянет свои волосы, запуская свои очаровательно маленькие пальцы в золотисто-пшеничные пряди, в которые нестерпимо хочется зарыться собственными пальцами. Как Чимин покусывает то нижнюю губу, то кончик ручки, пребывая в задумчивости. Как дёргает шеей, разминая затекшие мышцы, и потягивается, снимая напряжение и усталость со спины. Игровое кресло удобное, предназначенное как раз для того, чтобы с комфортом сидеть в нём часами, не вставая, и Чонгук думает, что Чимин больше устаёт в школе и на тренировках, к которым вернулся. Хочется спросить его, как успехи, но Чонгук не решается. Они вообще практически не разговаривают, каждый занятый своим делом, пока отсиживают положенный срок. Несколько дней подряд после ужина, на который Чонгук не приходит, а отец уже и не настаивает, Чимин возвращается к себе, больше не заглядывая к Чонгуку до следующего дня. И каждый раз Чонгуку не хочется его отпускать на этот чёртов ужин. Как и сейчас, когда они слышат голос Соён с лестницы, зовущей их есть. Рандомно включается какая-то совсем грустная песня, и Чонгук её сразу выключает. У него и так настроение по нулям. — Думаю, завтра уже можно закончить, — говорит он, как только Чимин поворачивается к нему, чтобы сказать, что ему надо идти на ужин. Вид у него при этом, как обычно, виноватый, будто ему не хочется оставлять Чонгука одного. И если выбирать между вкусной едой и им, то Чимин бы выбрал его, но маму расстраивать не хочется, а в Дохёне пробуждать подозрительность. Если ещё и Чимин от ужина откажется, он точно придёт выяснять, в чём дело. — Закончить?.. — теряется Чимин, не сообразив сразу, о чём Чонгук говорит. — Да, можешь больше не торчать тут со мной каждый вечер. Чонгук изображает равнодушие, но внутри неприятно ноет. Что ж, всё хорошее рано или поздно заканчивается — это единственное, что он за свою богатую на события жизнь уяснил. И их совместные вечера с Чимином тоже подошли к концу. Завтра понедельник, Чонгук вернётся в школу, и так прогуляв два дня, о чём, слава Богу, отец не в курсе — спасибо доблестному Тэхёну. Тот самоотверженно выгораживал его перед учителями, чувствуя свою вину за то, что из-за него Чонгук уже который день из своей комнаты выйти не может. Его всё ещё мучает тошнота по утрам и слабость по вечерам, но это не повод продолжать страдать. К тренировкам Чонгук пока вернуться не может, но хотя бы начнёт выходить на улицу, а то у него из-за длительного нахождения взаперти уже начинается тихая истерика. Он не привык сидеть на месте. И тем более он не привык, чтобы кто-то при этом составлял ему компанию. И снова эти глупые мысли в голове: что он, если так подумать, совсем не против остаться в этой осточертевшей комнате навсегда, если Чимин будет навещать его каждый день и проводить с ним время. К черту это всё, срочно пора отсюда выбираться. Он спрыгивает с подоконника и идёт к шкафу, чтобы одеться. Ему нужно пройтись. Успокоиться, когда внутри всего трясет от тупого отчаяния и злости то ли на себя, то ли на Чимина, то ли на жизнь; проветрить голову и просто подышать воздухом не через открытое окно. Чимин стоит и просто глядит в спину Чонгуку, который с трудом, но натягивает поверх футболки толстовку. Рука сама тянется, чтобы помочь, но Чимин одёргивает себя, мысленно ругая, что, возможно, сейчас его помощь уже не нужна и он просто навязывается. Чонгук ведь сказал, что завтра уже можно к нему не приходить, значит, Чонгук в нём больше не нуждается. И от осознания этого неприятно царапает внутри. Вроде бы надо выдохнуть с облегчением, что наконец эта мука закончилась, но, по правде, Чимин не может назвать это пытками. Ему понравилось. Понравилось ухаживать за Чонгуком, понравилось находиться с ним в одной комнате, и плевать, что они толком и не разговаривали. Ему просто было приятно его присутствие, особенно, когда они оба спокойны и не норовят вцепиться друг другу в глотки. Прошло так мало времени, а Чимин успел уже привыкнуть к тому, что после школы он сразу идёт в комнату к Чонгуку. Иногда садится первым делом за уроки, а иногда просто сидит в кресле, отдыхая и листая ленту соцсети в телефоне, пока Чонгук занят чем-то своим. Они не интересуются, как у кого дела, как прошёл день и тому подобное. Лишь короткое, но какое-то по-своему тёплое приветствие, с лёгким намёком на улыбку. Ни один, ни второй не хотят показывать того, что рады видеть друг друга, но скрывать это с каждым днём всё сложнее. Может, всё и к лучшему. И Чимин, и Чонгук, оба вернутся к привычной жизни. Всё встанет на свои места. Да, так правильно. Эта растущая внутри привязанность никому не нужна, от неё будут лишь одни проблемы. А потому единственное, что Чимин может из себя выдавить, — это приглушённое и какое-то неуверенное «угу» в ответ на слова Чонгука, что им пора заканчивать. Чимину страх как надо, чтобы Чонгук его снова чем-то выбесил — тогда ему определённо будет легче. Должно стать легче. Но не становится. Чонгук его не бесит, как назло. Чаще уходит по вечерам из дома, а Чимину до зубного скрежета хочется знать, куда он ходит, где проводит время. Ужасное и отвратительное чувство, от которого слишком сложно избавиться. И на помощь вдруг приходит Чиминов тренер, заявив о грядущем турнире по фехтованию. А поскольку Чимин является одним из лучших фехтовальщиков в своей группе, то он непосредственно примет в нём участие. Чимин, уставший, возвращается домой с тренировки. Сегодняшняя была выматывающей, интенсивнее обычной в несколько раз. Формирование команды ещё не завершено, поэтому нагрузка больше, нежели в другое время. И это хорошо. Нет времени думать о чём-либо другом. О ком-либо… Чимин стягивает ботинки в прихожей и плетётся в свою комнату на втором этаже. Он мечтает о горячем душе и о кровати. Дома никого нет — это дарит невероятное облегчение. Можно расслабиться. Чимин бросает спортивную сумку у шкафа. Одежда слетает следом, сразу в корзину для грязного белья. Душевая в спортивном зале временно закрыта на ремонт, поэтому ему пришлось так и ехать домой. Вещи пропитались потом. Чимин выходит из комнаты в одних боксерах. В ванной раздевается окончательно и залезает в душевую. Включает воду, настроив на более тёплую. Мышцам надо расслабиться, а быстрее с этим поможет справиться сильный, горячий напор. Светлые пряди намокают мгновенно, прилипая ко лбу. Чимин опускает голову вниз, позволяя мощным струям ударяться о шею и плечи. Упирается руками в стену перед собой и стоит так какое-то время. Чувствует, как мышцы начинают понемногу прогреваться.

***

      На улице хорошо. Чонгук не двигается пару секунд, выйдя из душного боксёрского клуба в спасительную прохладу вечера. У него сегодня было два спарринга подряд — раньше раз плюнуть, а теперь из-за всё ещё не до конца заживших ребер тяжко. Тренер выпускать его на ринг не хотел, но Чонгук сам напросился. В бок его не били, но по животу он пару ударов получил. Щадящих, но обидных — так глупо их пропустил, отвлекшись на свои мысли. Их было много. И Чимин фигурировал в них не последним. Чонгук методично себя измотал, чтобы избавиться от этих образов. Теперь он чувствует себя опустошенным, но ему нравится это состояние: когда голова пустая от любых тревог, а в теле предательская, но в то же время расслабляющая слабость. Чтобы не выключиться совсем, Чонгук включает громкую музыку в наушниках, которая бьёт по барабанным перепонкам. Жёстко, но действенно. Два квартала — и он дома. Чонгук надеется, что там никого нет. Не видит родительской обуви в прихожей и выдыхает. Наконец, полчаса тишины и покоя. Если повезёт, то даже больше. Страшно надеяться… ещё сглазит. Чимин, судя по его кроссовкам на полке, дома, но наверняка уже в своей комнате. Они перестали пересекаться по вечерам, хоть и живут в соседних комнатах. Чонгук всё также пропускает ужины, потому что теперь «на диете», а Чимин тоже то ли намеренно Чонгука избегает, то ли так выходит само собой. Чонгук не хочет об этом думать. Он вообще ни о чем думать не хочет. Скидывает тяжёлый рюкзак на пол и следом бросает бомбер. Морщится. Футболка мокрая насквозь и мерзко липнет к коже — он разогрелся что надо на ринге и не успел остыть, пока шёл. Остатки воли направлены на то, чтобы как можно скорее добраться до душа и врубить воду похолодней — чтобы пробрало до самых костей.

***

      Чимин уменьшает температуру воды и тщательно смывает пену с волос и тела. Чувствует долгожданное расслабление, мышцы приятно гудят. Кожа распаренная, покрасневшая. Он выключает душ, несколько раз проводит руками по волосам, выжимая с них остатки воды. Выходит из душевой и замирает, глядя на пустой крючок вешалки на стене. Чёрт, забыл полотенце. Молодец, что тут скажешь. Сейчас самое то выйти из ванной мокрым, разгоряченным. Не хочется только ощущать этот неприятный контраст температур на коже, но что поделать. Вытереться ведь, правда, больше нечем: мама всё перестирала. Радует только то, что дома никого нет, а до собственной комнаты не так далеко.

***

      Чонгук поднимается в свою спальню, уже в конце лестницы дёргая ремень на джинсах, чтобы поскорее избавиться от одежды. Оставляет её у себя — потом закинет в стирку вместе с постельным бельём, — и пролистывает треки в телефоне. Знает, подо что хочет зависнуть в душе. Ставит нужную песню на повтор. Идеально. Он наконец финиширует у ванной. Аллилуйя, его спасение за этой самой дверью. Кладёт руку на дверную ручку и, не чувствуя сопротивления, дёргает на себя.

***

      Чимин протирает глаза от влаги, стекающей с волос на лицо, сдувает капли с губ и берётся за дверную ручку ванной со своей стороны. Не успевает ничего толком понять — ощущает рывок и летит вперёд, на полном ходу врезавшись в чьё-то крепкое голое тело. Стоп, что? Голое? Опять?! Вот только на этот раз мокрый уже Чимин, а оттого почти проскальзывает вниз, едва не считав весь рельеф чужого тела. Глаза округляются в немом ужасе, мышцы будто деревенеют мгновенно. Чимин вроде бы хочет инстинктивно ухватиться за чужие плечи, чтобы не рухнуть на пол, но мозг срабатывает отказом. Паника волной поднимается во всём теле, приливая кровью к щекам. Чимин кожей чувствует чужой член. Тот самый, голый, чёртов красивый член Чон Чонгука. Твою мать. Что за грёбаная подстава?! Кажется, Чимин не хочет даже шевелиться. Да что там шевелиться — дышать. Он не хочет и вдоха делать. А лучше сразу сдохнуть, провалиться под землю, испариться, превратиться в лужу и просочиться сквозь пол. Всё, что угодно, лишь бы не стоять буквально прилипшим к обнаженному Чонгуку. У Чонгука срабатывают его природные рефлексы: тело реагирует мгновенно, и руки хватают Чимина раньше, чем разум велит этого не делать. Но уже поздно. Для удержания равновесия Чонгуку приходится сделать полшага назад, компенсируя смещение центра тяжести, и рывком притянуть Чимина ближе к себе, не дав им обоим упасть. Время останавливается. За оглушительной музыкой не слышно бешеного биения сердца, но Чонгук ощущает безумную пульсацию в венах, мигом проступивших от возникшего перенапряжения и внезапно появившегося волнения. Мозг — в желе. Чонгук не отдаёт себе никакого отчёта в том, что происходит; и в том, что он делает. Что он вообще делает? А те же физиологические порывы велят ему обнять Чимина крепче. Чонгук бездумно слушается. Потому что это приятно. Потому что Чимин охренительно приятный на ощупь. Неожиданно. И фатально. Чонгук в состоянии сосредоточиться только на своих ощущениях, обнаженной кожи на своей коже, и каким упругим, гладким и сильным чувствуется чужое тело. Так близко… Чонгук абсолютно не фокусируется на лице Чимина, но смотрит именно на него. Видит что-то похожее на панику в широко распахнутых глазах напротив — видит своё собственное отражение в расширенных зрачках. Но длится это всё лишь бесконечные секунды. Чимин всё-таки хватается влажными пальцами за Чонгуковы плечи, подтягивается вверх, чтобы выровняться и встать устойчиво на ноги, плотно проезжаясь кожей по чужому торсу. От этого вмиг мурашки расходятся по всему телу, и если бы Чимин не был мокрым, волосы бы уже стояли дыбом на руках. Чимин отталкивает от себя Чонгука, тут же густо краснея. — Ты какого хрена тут делаешь? — взрывается Чимин. Оглядывает бегло Чонгука. Давится воздухом от открывшегося вида. Сердце срывается на сумасшедший бег, а кровь медленно повышает свой градус, заставляя кожу едва не гореть. — Да ещё и г-голый, — запинается, закусывая губы. Силится не смотреть вниз, ниже пояса, куда так изящно уходят косые мышцы, по которым чертовски хочется пройтись пальцами, до самого члена. Господи Боже… И Чимин абсолютно не отдаёт себе отчёт, что стоит перед Чоном точно так же, полностью обнажённым, да ещё и влажным, распаренным после душа. Кажется, Чимина совсем не заботит то, что Чонгук, совершенно не стесняясь, рассматривает его, цепляясь глазами за татуировку на рёбрах справа. Чимина волнуют только его собственные мысли и всплывающие картинки в голове, всё более порнографического характера, которые он никак не может остановить. Ещё чуть-чуть и опозорится, засветив стояком. В итоге Чонгук зависает на тату, успев рассмотреть всё, что его интересовало, но именно эти буквы на рёбрах почему-то цепляют взгляд, который то и дело норовит снова пройтись от тёмных горошин сжавшихся от холода сосков вниз, по рельефному торсу, к паху. Чонгук любит татуировки. Он потратил не один день, чтобы целиком забить себе рукав, и вплел в его узор всё, что ему было нужно и важно. Но что может значить для Чимина это слово «Nevermind»? Это ведь не просто узор. Но спросить Чонгук ни о чём не успевает, как и ответить, потому что наконец фокусируется на красном, разъяренном лице Чимина. И на какой-то миг мелькает едва осознаваемая, но щекочущая нервы и будоражащая кровь мысль: Чонгук представляет, как хватает Чимина сейчас за мокрые волосы, тянет к себе и… И резко выдыхает. Вот дерьмо. Чимин злится. На всё и на всех. Но больше всего на себя, что никак не может удержать себя в руках, находясь так близко к Чонгуку. Да и кто бы смог?! Но тем не менее Чимин не намерен раскрывать перед Чонгуком все свои карты, выдавая свои истинные чувства. Он знает: они будут со смехом отвергнуты. В лучшем случае. Поэтому лучше и дальше поддерживать этот режим холодной войны. Так проще. Так легче. Наверное… Вот только тело Чимина с ним не согласно. Оно так откровенно реагирует каждый раз, почти выдавая его с потрохами, словно издеваясь. Чимин срывается с места, оттолкнув Чонгука в сторону, и тут же скрывается за дверью своей спальни. Щёлкает замком. А сердце всё никак не угомонится. Дыхание рваное, словно он бежал стометровку. И лучше бы бежал, честное слово… Чонгук дёргается, когда Чимин проскальзывает мимо, словно хочет его поймать, но так и не сдвигается с места после его поспешного ухода. Чонгук полностью дезориентирован. Тем, что произошло, так быстро и неловко, что он даже не успел собраться и повести себя адекватно… А как вообще в такой ситуации можно это сделать?! Чонгук сбит с толку и своей реакцией, и реакцией Чимина. И когда тот убежал, Чонгук еле успел остановить себя от того, чтобы схватить его за руку. Не дать уйти. Почему ему это так важно? Зачем ему вообще это нужно? — Да блять! — Чонгук зло треплет свои волосы, дёргает дверь ванной, с грохотом её захлопывая после, и подходит к раковине. Опирается о неё обеими руками и опускает голову вниз. Смотрит на свой напряженный живот, ниже, на увеличившийся и приподнявшийся член, к которому настойчиво приливает кровь. Глубоко дышит, нормализуя пульс и подавляя любые попытки коварного подсознания подсунуть ему обратно в голову яркие картинки и воскресить едва отпустившие его тактильные ощущения. Тупая физиология! Чонгук убеждает себя, что всё дело в ней. Потому что у него уже был пьяный опыт с парой левых парней в ночных клубах, куда они с Тэхёном на свой страх и риск проникают по поддельным удостоверениям. Но дальше провокационных касаний и пары многообещающих поцелуев дело никогда не заходило. Чонгук не отрицает: ему было приятно чувствовать на себе сильные мужские руки, целовать жёсткие, неподатливые и настойчивые губы, бороться языками, пока не начнёт сводить челюсти. Его это заводило, но только в рамках противостояния и азарта, кто кого в итоге. Это был словно научный эксперимент: зайдёт или нет? Но по итогу Чимин первый парень, на которого у Чонгука почти встал. И это полный капец. Что ему с этим делать теперь? Они ведь, мать их, «братья». Они живут в одном доме. У них общая, будь она проклята, ванная, и Чонгук не может в ней теперь спокойно находиться, потому что вспоминает Чимина. Голого, мокрого, горячего, твёрдого, такого охренительно гладкого и приятного на ощупь. И Чонгук хочет ощутить это снова. Но если это произойдёт… Лучше даже не думать, что случится дальше. Чимин тоже не может связно думать. Сидит на краю кровати, напрочь забыв о том, что ему нужно было вытереться. Это уже не актуально. Он высох и так, пока сидел и пытался привести свои мысли в порядок. Миссия с треском провалена. Оглушительно и бесповоротно. Чимин откидывается спиной на мягкость постели, чуть утопая в одеяле. Прикрывает глаза, а по ту сторону век всё тот же блядский образ обнаженного Чонгука. Да гори оно всё в Аду. На нём что, свет клином сошёлся? Что за наказание такое? Но возбуждение, ожидаемое, от того что творится в данную минуту у Чимина в сознании, не заставляет себя долго ждать. В паху тянет. Губы алеют от покусываний. Чимин сильнее жмурится, пытаясь подумать о чём-то мерзком и противном. Не выходит. Ничего, чёрт побери, не выходит. Всё только хуже. Потому что член наливается и пульсирует. Чимин сжимает одеяло ладонями по обе стороны от себя и сопротивляется желанию прикоснуться к себе. Ещё чего. Не будет он дрочить на сводного брата. А Чонгук думает как раз о том, что подрочить в душе стоит — сбросить напряжение и смыть все ненужные мысли и образы из своей пробитой башки. А ещё лучше — сходить в клуб и найти себе там безотказную девчонку, с которой можно будет провести всю ночь — столько времени, сколько потребуется, лишь бы отпустило. Но когда Чонгук заходит в душ и начинает растирать руками тело под струями воды, постепенно спускаясь от груди к паху, резко останавливается, так к себе и не прикоснувшись. Потому что опять начинает думать о Чимине в совсем не братском ключе. И если продолжит это делать, яростно мастурбируя, то кончит из-за него. И вот это точно будет концом. Поэтому Чонгук резко дергает ручку смесителя в крайнее положение, вода стремительно меняет температуру, становясь ледяной, и Чонгук стоит под её обжигающим напором, не дыша: от спазма всех мышц, парализованных холодом, не продохнуть. Но это помогает ему заморозить и левые мысли в голове. Когда он снова переключает воду трясущейся рукой, его наконец перестаёт лихорадить. Чонгук даёт себе обещание: больше в такие ситуации не влипать. Он не любит себе врать. Если Чимин снова окажется голым в его объятиях, он его точно так легко не отпустит. Надо держаться от мелкого Пак Чимина и возможных проблем подальше. Только как это сделать, когда кто-то словно намеренно их постоянно друг с другом сталкивает? Это что, испытание на прочность, выдержку и здравомыслие Чонгука? И насколько его может хватить? Чимина не хватает и на пару минут. Он уже едва не скулит, перевернувшись лицом в постель. Возбуждение не сходит, а только отзывается тянущей болью во вставшем члене. Он почти трётся им об одеяло. Мычит, кусая губы. И не выдерживает. Плюёт на всё, потому что невыносимо. Ему нужна разрядка, иначе он начнёт кидаться на людей, как бешеная собака. Чимин ползёт по кровати вверх, дотягивается до тумбы и достаёт оттуда баночку смазки, валяющуюся там на крайний случай. Очень крайний. Например, как сейчас… Он переворачивается на спину и понимает, что уже настолько возбуждён, что лубрикант может оказаться лишним. Его собственная смазка собирается каплями на головке, едва не стекая по стволу. Плевать. На всё плевать. Он просто подрочит и всё. Ничего такого. Пальцами размазывает полупрозрачные капли по члену, а после обхватывает ствол всей ладонью, сжимая у основания. Стон срывается с губ, но Чимин успевает прикрыть рот свободной рукой, закусив зубами ребро ладони. Всё окажется куда быстрее, чем он мог подумать.

***

Чонгук выходит из ванной, остывший, но всё ещё злой. Останавливается у закрытой двери в комнату Чимина. Прислушивается к тишине за ней. Хорошо, звуков крушения мебели и гневных криков не слышно. Чимин выглядел по-настоящему взбешённым, когда оттолкнул его с прохода и вылетел пулей из ванной. И уязвлённым. А Чонгук даже ничего не сделал. Только смотрел. Но как он смотрел… Чонгук мысленно влепляет себе пощёчину и идёт в свою комнату. Надо убраться из этого дома и от Чимина как можно быстрее, пока ещё есть возможность сохранить лицо. Только вопрос: перед кем? С каких пор его стало волновать крайне «важное» и «ценное» мнение окружающих о себе? Или дело не в других, а в Чимине? Почему именно с ним Чонгук впервые бездействует? Что его останавливает? Чонгук привык брать, решительно и настойчиво. Он привык, что ему не могут отказать. И Чимина, он уверен, мог бы взять даже не силой — и не будь это Чимин, Чонгук бы так и сделал, чтобы освободить голову и перестать себя мучить. Он ведь эгоист — ему это все говорят. Тогда что изменилось? Как давно и почему он заметил это только сейчас? Когда секс, единственное, в чём он видел смысл какого-либо длительного взаимодействия, вдруг отошёл на второй план? А на первом… На первом теперь, похоже, мелкий Пак Чимин. И Чонгук не знает, что ему с этим делать.