manus in mano

Уже не первые сутки шёл дождь, грозясь учинить в ближайшее время осенний потоп. В такую погоду утро мало чем отличалось от вечера. Сама ночь, впрочем, походила на них обоих не менее, чем день — в подобном порядке тяжело было удержать на плаву настроение. Юный Сора, в свою очередь, совсем выпал из жизни, даже не замечая, какая там на улице пора, что уж и говорить о погоде. Ни свет, ни заря молодой человек уже сидел в дочиста вылизанном кабинете нотариуса, ссутулившись и опустив голову. Парень помнил через раз, как добрался сюда и совсем позабыл, почему вообще согласился, а не просто махнул рукой и сбежал куда-нибудь. Почти полное отсутствие сна давало о себе знать подобными провалами. Нервное истощение и банальная усталость на этом фоне усугублялись. Слёз иногда уже не было вовсе, потому что большая их часть вытекла, и теперь облегчить душевный груз не получалось даже таким простым и доступным способом. Из раза в раз биться головой о стену или пол не делало намного легче и помогало ненадолго. В жизни всё как-то вдруг встало с ног на голову. Некогда чуткий и внимательный, полный жизни мальчишка теперь стал лишь отголоском прошлого, напоминая измученную душу неупокоенного. Окружающий мир жил в своем ритме; проносился мимо него, не давая шанса вникнуть в скоростной поток. Пустые разговоры сотрудников в офисе на первом этаже, их попытки взбодриться чашкой-второй кофе, новые лица и двери, надсадный скрип старого принтера и бесконечные телефонные звонки — всё это звучало эхом где-то вдалеке, будто сквозь дымку. Перед глазами стояли не сопровождающие и не стены конторы, а лицо бабули Ханы и… — Пунктуальностью твой будущий опекун не отличается, — проворчал мужчина средних лет, вновь вставая из-за стола. Он умел дожидаться нужного часа в делах, но совершенно не имел терпения на опаздывающих людей. Сора никак не отреагировал, продолжая разглядывать собственные кроссовки. Перед глазами медленно начало плыть и вот он, вновь мыслями возвращается туда — на итальянскую площадь, в тот волшебный золотой час. И не может поверить, что летние дни, настигающие его в тяжелых нечастных снах, были совсем недавно явью. Не может полноценно объять тот факт, что человеческое тепло, известное ему с ранних лет и вечно присутствующее, что бы не случилось, угасло. И сколько не чиркай спичками, зажечь вновь огонь не получается — этот кошмар снился ему в сотне различных вариаций каждый раз, стоило погрузиться в неспокойную дрёму. Те минуты неземного счастья оказались жестокой иллюзией, и понимание этого заставляло Сору замереть, ощущая липкий холодный пот сперва на ладонях, а затем по всему телу. Хотелось плакать и уже щипало в носу, но в глазах было сухо. Никто не мог помочь ему вырваться из бесконечного круговорота видений, да и, собственно говоря, больше некому. Парню оставалось лишь наедине с собой каждую секунду мириться с тем, что он буквально танцевал на костях самого родного на свете человека в его последние, самые тяжелые минуты. — И что он себе думает, — негромко пробормотал нотариус вновь, поглядывая то на наручные часы, то на настенные. Украдкой он бросил взгляд поверх очков и на голубоглазого мальчишку на стуле, тихо вздыхая. Искусственный зеленый пух небольшого бонсая на рабочем столе задрожал от потока воздуха. На памяти господина Акиты ему ещё не доводилось иметь такие необычайно сложные случаи, как этот. Вся эта история мальчика Соры была довольно удручающей, стоило вдаться в детали. Нотариус сделал для себя вывод, в который раз за многолетнюю практику: не вникать в то, что в сущности не влияет на рабочий процесс. Когда он сам еще был совсем зеленым и не особо хотел думать, куда там ему поступать после школы, матушка всё уговаривала его заняться правом — работа непыльная, хорошая, и без особой нервотрёпки. Господин Акита спустя много лет бурчал себе под нос, то попуская, то сильнее затягивая галстук, что ничем его работа, в сущности, от труда того же врача не отличается — не менее сложная в технических вопросах, так ещё и морально совсем высасывает. Эдакие мрачные мысли натолкнули на одну вполне хорошую — нужно просить надбавку к зарплате, совершенно точно. — Базовое человеческое сострадание, конечно, славно, и поддержать тоже добрым словом не сложно, — начал по обыкновению бета, как только выбрался из своего кабинета в приёмную в попытке облегчить безмолвное давление, — да только никаких нервов не хватит, если вот так с каждым возиться. Его молодой секретарь согласно промычал, сортируя бумаги на столе, периодически щёлкая степлером. Лампа над ними несколько раз мигнула, на секунды погрузив обоих в темноту. — Верно говорите, Акита-сан, — со всей вежливостью наконец отозвался Горо, слегка взмахивая головой, чтобы сбросить с глаз выбившуюся прядь светлых волос. — Не станете же вы рыдать вместе с этим мальчиком, при этом подтирая ему сопли. — То-то же, — уже куда увереннее продолжил начальник, хмурясь. — В жизни всякое случается, нужно крепиться. Секретарь прикусил изнутри щеку в попытке спрятать лукавую усмешку. За полтора года работы под началом господина Акиты он понял две вещи: этот человек далеко не такой бесчувственный кремень, каким пытается казаться. Он не хуже самого омеги умиляется детям и котятам, а когда у людей, приходящих сюда, совсем беда в личных делах, этот бета выпивает не менее пяти чашек крепчайшего кофе, силясь хоть так отбиться от угнетающей атмосферы. Кроме того, если вовремя суметь поддакнуть и что-то подсказать, но с таким видом, будто шеф своим умом до всего этого дошёл, то можно из него хоть веревки вить. Горо не раз и не два так отпрашивался с работы, и именно таким образом стал незаменимым подручным у своего начальства. Общая приязнь, открыто демонстрируемая молодым омегой и тщательно, но плохо скрываемая со стороны беты, выливалась в такие разговоры, как этот. — Помните старушку, что приходила несколько раз к нам, чтобы поддержать его? — вспомнил по ходу разговора Горо, подписывая папку. — Вам нечего о нём лишний раз волноваться, поберегите собственные нервы. — Не такой уж я и старый, — сперва шеф скрестил руки на груди, внимательно наблюдая за тем, что делает подручный, но затем припомнил, о ком зашла речь. — Госпожа Макото Хана, точно. Она все кланялась без конца и твердила, что с малых лет знает этого парня и для неё это трагедия не меньше. — Неловко, когда такие люди в возрасте едва не до пола склоняются перед сопляками, — негромко, словно сам себе, промямлил Горо, сортируя файлики на столе. — Звучите скептично, шеф. — Да нет. Эта старушка глаз да глаз за ним. Но, что поделать — такие уж они, эти старики. — Господин Акита на мгновения умолк, и секретарь уловил чужой настрой, не нарушая тишины. — Сердобольные. Омега легонько улыбнулся, мельком подумав о том, что господин Акита и сам почти уже тех лет, чтобы о нём можно было так говорить. И в этом, как парень это видел, была своя некая прелесть. — Мне назначено у вас на восьмой час, не так ли? Господин Акита и Горо тут же разом обернулись на гостя, показавшегося в дверном проёме. С бежевого плаща капало — дождь, шедший всю ночь, не спешил прекращаться или хотя бы ослабевать. — Вы, стало быть, Дазай-сан. Назначено, верно, — даже как-то ласково ответил секретарь, неотрывно глядя на мужчину, который даже будучи промокшим до нитки умудрялся выглядеть...привлекательно, по меньшей мере. — Только вот сейчас уже без десяти девять. — Именно, — шеф тут же вклинился, едва не хлопнув ладонью по столу — об этой его дурной манере не раз уже говорили все его наставники. — Мы не можем двигать график как угодно только из-за вас. Я понимаю, что ситуация не самая обычная, но и вы нас поймите! Шатен удивлённо взглянул то на одного, то на другого, а затем обворожительно улыбнулся, слегка пожимая плечами. Строить щенячьи глазки и изображать вину с раскаянием его научила ещё школа много лет назад. — Благодарю, что подождали меня. А теперь давайте сразу за дело, пожалуйста, чтобы я больше вас не задерживал. Молодой секретарь-омега и его начальник-бета коротко переглянулись. Гость оказался на редкость харизматичен и это бросалось в глаза — не каждый встречный, или даже состоятельный клиент их фирмы умел очаровать с первых минут так, что все раздражение сходило на нет. Только вот не на всех эти чары распространялись, не на всех... — Не буду! — Сора, пойми, что... — Я сказал, я не буду! — Ну какие глупости, дядя же не кусается. — А ты вообще заткнись! Тебя никто не спрашивал! В кабинете повисла неловкая тишина. Уже около получаса как господин Акита, юный Сора и Дазай никак не могли окончательно выйти из сложившейся ситуации как подобало. Сора категорически отказывался следовать тому, что было указано в завещании его покойного родителя, считая, что это не имеет никакого смысла — спустя шестнадцать лет какой-то абсолютно чужой человек вдруг объявляется здесь, потому что папе взбрело в голову вписать опекуном именно его? Дазай тоже не до конца понимал, каким образом спустя столько лет его некогда молодой человек внезапно решил назначить не кого-то ещё, а именно самого Осаму опекуном единственного сына. Куда подевался отец ребёнка? Альфа помнил, что тот не был настолько стар, чтобы до этого времени уже отправиться на тот свет. Господин Акита всё больше терял терпение, желая получить подписи, согласие и выставить обоих за дверь — пусть эта новоиспеченная семья разбирается где угодно, только не здесь. Ведь чем дальше эта неразбериха заходила, тем сильнее давила на нервы — меньше всего на свете господину нотариусу хотелось входить в положение мальчика и сочувствовать ему, но не получалось. И все в итоге выливалось в возмущение. — Не груби, — наконец строго выдал бета, поправляя очки. — Этот человек приехал неизвестно откуда только ради тебя, чтобы ты не отправился в детский дом. Ты должен быть благодарен ему. К тому же, он старше тебя — где твое уважение? — Не обязательно даже уважение, — тут же подал голос и Дазай, опуская ногу на ногу. — Достаточно спокойно все обсудить и это уже будет славно. Сора промолчал, не желая даже смотреть на кого-то из присутствующих. С каждой секундой в нем кипела ярость все с большей силой, глаза щипало и ноздри раздувались подобно драконьим — что-то обязательно произойдёт с минуты на минуту. Мальчишка едва успел открыть рот, стискивая кулаки, как вдруг господин Акита решил своевременно поставить точку на этом деле. — Молодой человек, вот что я тебе скажу, — с явным недовольством начал нотариус. — Твой папа, царствие ему небесное, скончался две недели назад. Он даже смог написать завещание, а это редкость — смерть не спрашивает, когда приходить. При упоминании этого слова парень заметно вздрогнул. Дазай, сидящий у окна, возле не в меру разросшейся монстеры, внимательно наблюдал за ним, отмечая мельчайшие детали, чтобы в последующем получить хоть какое-то представление о человеке, которого видел впервые в жизни. Ради этого ребёнка его разыскивали всё это время, и хоть альфе всегда было совершенно параллельно, сколько кто-то потратил сил из-за него, этот случай был из ряда вон выходящим. — И всё это только потому, что ему было не всё равно на тебя даже в таком…состоянии. Там черным по белому выражена последняя воля: передать опеку до совершеннолетия Дазаю Осаму — единственному человеку, которому он может доверить своего сына. И теперь ты пытаешься оспорить это и скандалить, хотя ничего этим не добьёшься. Если ты действительно скорбишь по нему, то разве так должен себя вести? Ответом послужил громкий, судорожный вздох. Сперва могло показаться, что Сора задыхается, однако он лишь болезненно скривился, тут же опуская голову ещё ниже. Он не мог никак примириться с деталями происходящего, и так чертовски боялся всей картины в полном масштабе, что эти слова задели за живое, лишая речи и всяких мыслей, оставляя лишь ноющую боль внутри. — Мы с Чуей хорошо знали друг друга, — наконец негромко подал голос альфа, неотрывно наблюдая за юношей. — Поэтому мне тоже очень...тяжело слышать подобное. — Разумеется, тяжело, — цокнул языком господин Акита, обмахиваясь листом бумаги — от подобной тирады он аж вспотел, смутно догадываясь, что на обеде ещё успеет пожалеть о своих словах. — Он думает только о себе, и даже не замечает, что ему пытаются помочь, пока не поздно. — Детский дом действительно не лучшая альтернатива, — увещевал кареглазый, склоняясь чуть ближе, опираясь локтями о колени. — Я, возможно, не лучший на свете воспитатель, но к сыну своего...хорошего товарища уже заранее питаю тёплые чувства. — Дазай-сан хороший человек, Сора. Я тебе это говорю, как тот, кто жизнь пожил, чего-то да повидал. Юноша не издал ни звука, молча позволяя слезам капать на ткань штанов. Их всегда вытирал папа, но теперь... Из приёмной донеслось гудение старой кофеварки и хлопнула дверь. — Сора, — вдруг кареглазый оказался совсем рядом, заговорив у самого уха. По мальчишке пробежались мурашки. — Всего два года остаётся до твоего совершеннолетия. Я буду рядом не больше двух лет, а по истечению срока ты больше никогда меня не увидишь. Это совсем недолго. В попытке что-то ответить, и скорее всего возразить, юноша открыл рот, но лишь закашлялся, закрывая лицо руками. Господин Акита подал склонившемуся к юноше Дазаю салфетку и тот кивнул, протягивая её мальчику. — Твой папа переживал бы куда меньше, если бы ты послушался его даже тогда, когда он не рядом, — едва не шёпотом проговорил Осаму, слыша, как чужое дыхание затихло — мальчишка ловил каждое его слово. — Всего два года. И я не стану мешать тебе. По рукам? Капли дождя, бесконечно барабанящие по окну, медленно сползали под лучами пробивающегося солнца по стеклу. Слабый тусклый свет залил кабинет, освещаемый бьющей в глаза люминесцентной лампой. Сора шмыгнул носом, принимая салфетку. Дазай быстро расписался в нужной графе левой рукой, вторую опуская на дрожащее плечо своего подопечного.