manus in mano

Зима. Нандзё, префектура Окинава. — В ракушках правда море шумит? — Если прислушаться, то можно услышать даже зов предков. — То-то ты кусты искал вместо того, чтобы сходить в бар у калитки перед гостиницей. Серебристые блики неполной луны скользнули по морской глади. Одна за другой крохотные волны накрывали берег, иногда достигая только кончиков пальцев, а иногда и омывая всю стопу, щекоча прохладой в теплую ночь. Зимы на Окинаве были одним из самых прибыльных сезонов — сюда съезжались не только туристы, но и сами японцы, ненадолго оставляя позади холода родных городов. Для тех, кто там на Хоккайдо всю жизнь провел, местное прибережье казалось чем-то запредельным — где это видано, чтобы в январе температура достигала двадцати градусов, причем вовсе не холода? Сколько Сора уже провел времени в Нандзё, на пляж он попадал изредка, а ночью так вообще ни разу не выбирался туда. Любопытство толкало его все время пойти, взглянуть одним глазком, так ли романтично выглядит эта картина. В компании Дазая, который сперва то и дело жаловался на работу, интимной атмосферы не получалось, но зато можно было расслабиться. Множество раз юного альфу называли нелюдимым и смотрели искоса, когда случилось самое большое несчастье в его жизни. Сора всегда заботился о том, что скажут чужие и особенно взрослые, ведь хорошая репутация — это часть достойного воспитания. После произошедшего все совсем утратило всякий смысл и помимо чувства брошенности и беспомощного одиночества он смутно чуял что-то похожее на свободу от неких оков. Безразличие, что на некоторое время полностью захватило его, теперь дало вдохнуть с новой силой, но в здравом количестве все равно осталось. Как там говаривал опекун — "нет худа без добра", или что-то в этом роде. Так Осаму отзывался и о недавно найденной подработке в связи с открытием туристического сезона, ворча, что приходится втискивать свою свободолюбивую натуру в график, но в то же время приятный бонус в виде денег капает стабильно. Сперва Соре хотелось зашибить этого человека — есть ли ещё на свете такие безалаберные дуралеи, как он? Со временем это как-то уже стало меньше бросаться в глаза, да и раздражать почти перестало — эта лёгкость, пусть часто и выматывающая самого доморощенного актёра, многое делала проще. Даже мальчишка с его постоянной серьёзностью, несвойственной юному возрасту, мимоходом чему-то да учился у опекуна, хоть и не хотел этого признавать — себе самому тоже. — Сегодня теплее, чем вчера, — Дазай удобнее развалился на песке, глядя в тёмное небо, щедро усеянное россыпью звёзд. За день пришлось действительно поработать, а не просто создать видимость активной деятельности, и больше всего на свете альфе хотелось упасть лицом в подушку или развлечься и отвлечься, но предложенная Сорой прогулка оказалась идеальным вариантом — своеобразное умиротворение пригладило все недовольство. — Я когда-то умел созвездия находить. А теперь что-то разучился. — Больше звёзд с неба не хватаешь, да, — усмехнулся альфа помладше, расстегивая ветровку. Он-то наивно полагал, что у воды будет холодно и разоделся основательно, в то время как Осаму без задней мысли пришёл в одних длинных шортах и небрежно распахнутой гавайской сорочке. Этот дешевый прикид ему, кажется, выдали на работе, чтобы привлекать клиентуру, а он и не позаботился о том, чтобы сменить одежду перед прогулкой. Вполне в его стиле. — Лучше и не скажешь, — оценивающе взглянул на подопечного мужчина, разглядывая его профиль на фоне ночи. Прошло не так уж и много времени, а он казался уже чуть возмужавшим. По крайней мере он точно вытянулся. Как мальчики в детском саду, они с энтузиазмом периодически измеряли рост у дверного косяка, а затем становились друг возле друга у зеркала до самого пола. Такое было только в одной комнате из всего дома, где парни снимали жилье, и Дазай каждый раз под все новыми предлогами напрашивался в гости. Ещё ни разу им не отказали. Может потому, что Сора их соседке нравился. А может потому, что её маленький племянник запал на Осаму, ставя его в неловкое положение. Несмотря на своего подопечного, альфа по-прежнему не шибко питал слабость к мелким. Чужие дети, говорят, быстро растут. Дазай не был уверен, можно ли называть Сору "чужим ребенком" — в какой-то мере он ведь уже и его тоже... Тем не менее, и этот вырос на глазах. Закономерно после гордости и подобных приятных чувств приходит лёгкая грусть, когда наблюдаешь за ростом своих подопечных — вчера ещё землю носом пахали в попытке встать на ноги, а сегодня уже такие танцевальные движения выдают, что голова закружится. Дазай невесело усмехнулся мысли о том, что это, видимо, старость. Откуда еще такая сентиментальность? — Ты купался хоть раз вот так ночью? — Сора, доселе прислушивавшийся к спокойному шуму моря и пропускавший остывший песок сквозь пальцы, решился прервать благодатную тишину. Им несказанно повезло, что они здесь были одни — никаких развязных парочек с намерением устроить эротическое приключение и никаких безбашенных подростков, возомнивших себя звёздами американского кино. — Бывало, — лениво отозвался шатен, опустив руку на обнажившийся живот. Сора, пользуясь случаем, собрал несколько ракушек, выкладывая из них узор на коже, слегка оттягивая резинку чужих шорт. — Хочешь голышом искупаться? — Ещё чего, — негромко фыркнул парень, полностью сосредоточившись на своём баловстве. — С чего ты взял? — Тогда почему пытаешься меня раздеть? Или ты давно не видел другого мужчину без одежды? — Поддразнил альфа, тут же дергаясь — горстка песка из рук парня ссыпалась аккурат ему в пупок. — Ай! — Ты должен мне после того раза, — пробормотал голубоглазый, хлопнув его по животу, чтобы не дергался, заново принимаясь рисовать узоры ракушками. — Как минимум поход к психологу. Дазай фыркнул в ответ, закидывая ногу на ногу. Ну, подумаешь разок голым увидел, велика ли беда. В тот жаркий день Осаму не мог никак удобно устроиться — одежда липла к телу как смола, а попытки ополоснуться под барахлящим душем не помогали. Выбор накинуть на совершенно обнажённое тело лишь легонькую простынку был самым лучшим. До тех пор, пока Сора не пришёл и не начал требовать, чтобы опекун вставал и переставал лентяйничать. Его необдуманное и резкое движение, а именно сорванная несчастная простыня, дорого ему обошлись. Дазай не собирался неловко собираться в клубок и прятаться — это ещё зачем? Хотел смотреть, так пусть любуется — там было чем. С тех пор Сора дал клятву никаких тряпок с альфы никогда не срывать, смущаясь повторения подобной ситуации. Дазай считал, что ему стоит быть благодарным, что он не стал свидетелем моментов, когда Осаму накрывало и он мог хоть сутки напролет ходить голышом. Иногда просто вся одежда нуждалась в стирке и так уж выходило. — Не сильно ты от меня и отличаешься, — свысока изрёк альфа, считая, что делает юноше комплимент. Один из спутников, затесавшийся меж точек-звезд, маняще поблескивал над двумя каштановыми макушками. Сора тут же вспомнил, как когда-то восторженно пересказывал папе сюжет документалки о космосе, и не сразу нашёлся с ответом, неотрывно глядя вверх. — ...не отличаюсь, — эхом отозвался голубоглазый, а затем задумался над сказанным, странным взглядом тут же смерив мужчину. Дазай аж чувствовал его на коже, замечая боковым зрением пристальность, с какой Сора глядел. Запах свежести здесь отличался в разное время суток. С утра всегда было прохладно, как бы не одевался здешний гость. Визжали голодные чайки-воровки, медленно выкатывался диск слабого солнца и мурашки бегали по коже, не уходя с остатками ночи в виде сумерек. В полумраке ночи, разбавленном тусклым сиянием луной-компаньонкой и загадочным блеском звёзд, было тепло. То ли от чужого присутствия, то ли просто потому, что погода хорошая — как знать. Сора отдалённо догадывался, что ему было бы здесь уныло и даже страшновато, если бы не опекун, наконец поднявшийся с земли, прежде изрядно вывалявшийся в песке, как пёс на прогулке. Дазай не единожды бывал здесь и ночью, и в другое время. Когда впервые приехал сюда ранним утром, то долго-долго стоял у прибоя и смотрел вдаль — до этого ему не доводилось видеть море, и он с поезда прямиком сюда направился, не имея никакого багажа при себе кроме мелочей в карманах. В тот день он бездумно присел лепить с чьими-то детьми замки из мокрого песка, а потом оказалось, что это внуки одного старика. Того самого, у которого Осаму до сих пор снимает жилье. Того, к которому привел Сору, когда привез его из Хадано в Хаэбару — показать нового сожителя. Строгий мужчина преклонных лет ничего толком на этот счет не сказал, но разрешил поселиться ещё одному человеку без дополнительной уплаты, полуслепыми глазами меряя то одного альфу, то другого. В темное время суток, более подходящее для подобных прогулок, он приводил сюда очередных спутников и спутниц, разбавляя ими скуку, но при этом не находя ни в ком ничего особенного — разные параметры все равно не особо отличали этот бесконечный поток тел, даже пол и принадлежность погоды не делали. Свои прихоти Дазай воплощал в жизнь, но слишком быстро они наскучивали. Благодаря такому опыту он понял, что уже точно никогда не захочет ни с кем строить что-то посерьёзнее — такие мысли вертелись в голове, пока он лежал в чьей-то кровати, выкуривая предложенную сигарету, даже не слыша клятвы в любви, которые звучали постыло и неинтересно. Иногда наедине с бутылкой слабого алкоголя Осаму усаживался посреди на редкость безлюдного пляжа, упорно глядя за горизонт, полностью слившийся с небом. В пустой голове в те секунды не было ни одной мысли или догадки. Та чудесная опустошенность, какой ищут во время медитаций, снисходила сама, при этом, правда, награждая пониманием, насколько велик масштаб жизни, и как глубоко бывает одиночество. Если провести достаточно времени в его компании, то оно ощущается уже больше как уединение. Будто ты сам выбрал его, последовал примеру достойных буддистских монахов. Но стоит вдруг появиться рядом кому-то, кто волей-неволей проникает дальше, западает в душу все больше, и вот уже гордое уединение, доступное только поистине сильному человеку, вновь обращается в бремя одиночества. Враз воздушные замки обращаются в пыль, как оно обычно и бывает. И пусть такой круговорот жизни нормален и предсказуем, люди даже за столько тысячелетий не могут с ним примириться. Дазай, всю жизнь барахтающийся в сетях сложнейших понятий вроде самодостаточности и одиночества, в этот раз вдруг был и не против поддаться намечающейся близости, ответствуя не только с виду, но и душевно. Хоть и позабылось, как оно. — Вырос ты, говорю, — наконец сказал мужчина, облокотившись на свои колени. Сора удивлённо похлопал глазами, сперва не поняв, к чему вдруг такая серьёзность. Прищуренные чужие глаза, устремленные вдаль о многом ему говорили — мальчишка успел выучить, что Осаму непроизвольно делал так, когда погружался в себя. Раньше Соре нечасто удавалось понять его линию рассуждений и ухватиться за эту ниточку, что путалась со многими другими, образуя на деле огромный узел, а в голове самого Дазая представляя собой самый что ни на есть упорядоченный моток. Теперь это выходило само собой, естественнее некуда. И если опекун с трудом выражал подлинные эмоции, даже так Сора, как истинно сопереживающий человек, мог в этом помочь, ощущая другого как самого себя. Проведённое в чужой компании время оказало свое влияние. Сора помнил, как в первые дни плакал наедине с собой, потому что не хотел жить с кем-то совершенно чужим. Боялся, что он недостаточно сильная натура сам по себе, что начнёт подстраиваться под кого-то. В случае с папой в этом не было ничего плохого, ведь с него и нужно было брать пример, но теперь... В самом деле, так оно и вышло. Сора чему-то научился, притерся и вписался в новый, другой ритм жизни, все равно так или иначе оглядываясь назад. Те раны не успели толком затянуться, а если и хоть отчасти исцелились, то лишь благодаря верной компании, а не времени. Кто бы что ни говорил, а лечит вовсе не оно, как юноша считал. — Сильно вырос? — Казалось, собственный голос прозвучал слишком громко — так звучит очень порядочный слон в посудной лавке, где вокруг один только расписной китайский фарфор. — По лестнице на велике съехать сможешь? Сора подобрал колени, водя указательным пальцем по песку у их ног. — Смогу. — Тогда очень сильно. Сора отчего-то растерял весь озорной настрой и радость от новшества ночного визита на пляж, на краткий миг отняв глаза от песка. Меланхолия незаметно подкараулила их обоих, теперь незаметным врагом витая в воздухе. Даже лёгкий бриз не сумел унести её, а лишь сильнее раздул, как огонь в костре. "Как это не умеешь?!" "Не может быть!" "Твой папа даже меня научил, а тебя не смог?" Сора ярко увидел перед глазами картинку, выпутавшуюся из омута воспоминаний: Дазай, который вполне сумел прокатиться на детском велосипеде, несмотря на свои габариты, и он сам — признается, что совсем ни на каком ездить не умеет. Чуя действительно учил его когда-то, но Сора так трясся и плакал даже от четырехколесного, что Накахара, так и быть, пожалел ребёнка, всё детство катая его то на раме, то за спиной. На собственную машину сбережений не хватало, а содержать её было вдвое дороже. Взвесив все, омега предпочел велосипед — для здоровья, к тому же, полезно. Сора, бесконечно утопающий в своём горе, совсем позабыл, какие они из себя, эти хорошие воспоминания. Позабыл о том, что кроме боли и разочарования есть ещё и радость. Кроме смерти есть жизнь. И то, что и то, и другое продолжается в мириаде циклов. Жуткие видения заслепили его на целых два года, не отпуская и он покорялся им безропотно, не прося ничьей помощи, считая, что все оно было заслужено, но теперь, сидя здесь, теплые образы стали накатывать, как усилившийся прилив, приносящий водоросли и местами медуз. С новой силой в памяти ожили секунды, когда он, не ведающий ни о чем восьмилетний ребёнок, крепко обнимал папу со спины и утыкался ему лицом в поясницу, пока они проносились по неровной сельской дорожке в тени деревьев, а высокая трава щекотала голые ноги во вьетнамках. Один раз они даже упали. Побили колени, поцарапали руки. И Чуя необычайно долго извинялся, хотя обычно предпочитал бросить скупое "извини" и загладить вину делом, а не словом. Папа переживал за него. Сора был благодарен, себе или богам, что до сих пор отчётливо помнил голубые глаза, полные беспокойства. За спиной папы простирался целый мир, но его сын неотрывно смотрел только на него, даже позабыв о том, что нужно расплакаться, когда становится больно. Сора тогда ни разу и не хныкнул. Только попросил купить пластырь и тут же, не успев выйти из аптеки с ним, неловко раскрыл упаковку и резко присел, принимаясь клеить его Чуе на ноги, высунув от усилия язык. Этим сокровенным видением Сора поделился с Дазаем, когда тот учил его кататься. Осаму неожиданно и для себя самого потрепал его по волосам, сказав, что выпрыгнет из окна или "случайно" свалится с моста, если это послужит достаточной мотивацией для Соры, чтобы не ныть и поехать. Зная его дурную натуру, Сора решил поехать, несмотря ни на что. В этот раз пластыри, намеренно детские и развеселые, клеил ему сам опекун. Клеил молча, приберегая для себя мысли о том, что много лет назад Сора падал, когда учился ходить и его всё время наверняка поднимал Чуя. Теперь после падений его поднимает Дазай, пока учит кататься. "Ты потерял несколько нервных клеток и ободрал кожу, зато взамен получил скилл велосипедиста и можешь убегать вдвое быстрее, если ввяжешься в неприятности." "А что ты получил, когда потерял несколько клеток мозга" — обиженно пробубнил в тот день Сора, растирая ушибленный бок. "Я таким родился" — с тенью улыбки ответил мужчина, отмечая нестерпимую схожесть ребёнка с его папочкой. — Не обманываешь? — В попытке вернуть шальное настроение спросил молодой альфа, быстро затирая ногой корявый рисунок велосипеда и сердечка. — Никогда в жизни, ни разу не было такого, — ровно подтвердил шатен, внезапно захрустев шеей. Как-то раз соседский ребенок, однажды увидевший эту картину, тут же заплакал. После этого младшая ребятня ещё несколько дней шепталась о том, что их сосед одержим ёкаем и что этот злой дух крякает у господина в горле, когда никто не видит. — Да что ты? — Сора не покидал надежд растормошить опекуна, намереваясь в самом лишь конце применить запрещённый приём и обрызгать его с ног до головы солёной водой, чтобы уже наверняка. — А когда ты обманул меня и сказал, что мою булочку Хоккайдо унёс таракан? Хотя на самом деле это был ты. Дазай прикрыл глаза, вдыхая полной грудью. Будто он сам не знал о том, что его считают шутом. Будто он не нарочно поступал всегда так, чтобы представить себя в подобном свете. Его попытки хоть как-то вернуть этого мальчишку к жизни из состояния живого трупа, привычные и не очень, не всегда ловкие, казалось, увенчались успехом. И Осаму был в состоянии порадоваться за другого, но тут же ясно понимал и всю картину — это означало, что он свою работу сделал. — Тогда извини, — с неожиданной лёгкостью выдал альфа, опустив голову, чтобы взглянуть на наручные часы. Часть его лица скрыли давно не стриженные волосы и Сора засомневался, была ли эта привычка у него всегда, и до их встречи, или он все же перенял её у Дазая. — Тебе вчера всего шестнадцать было. — У тебя часы немного неправильно ходят тогда, — осторожно предположил юноша, смутно понимая, к чему клонится разговор, но испытывая все такое же неясное отторжение к подобной теме. Эти самые часы, не шибко дорогие, были первыми в жизни Дазая. Суеверным он не был, только когда бывало выгодно. И все же в эту секунду неслышно хмыкнул — может и правда не стоит дарить такой подарок, если не хочешь, чтобы были сочтены часы между тобой и получателем? Сора, который помимо учебы на дому успел ещё и подработать где-то, в то июньское утро уже сидел на краю чужого футона, толкая в бок опекуна. Осаму, право слово, вовсе не ожидал, что тот, кто пытался его много раз послать и открыто говорил, что ненавидит, спустя какой-то год вот так себя поведёт. Сперва парень хотел вручить подарок как-то покрасивее. Может, вечером, вместе с тортом со свечками. Но терпения не хватило — так хотелось увидеть его реакцию на первый в жизни подарок от подопечного... Дазай, ожидаемо, дразнился. Принялся тут же валять дурака, пощекотал мальчишку и велел убираться со своего футона, где, по его словам, и без Соры места мало. Мужчина, а в душе мальчишка ничуть не меньше, не знал, как отреагировать. Да и зачем мучиться, когда есть заученные насилу реакции? Шутка, с ней и ухмылка. Но часы он все же иногда носил. Часто они совершенно не подходили к одежде, и Соре почему-то от этого становилось ещё приятнее. В этот раз он тоже совершенно невпопад надел их, внимательно пялясь теперь на циферблат с чёрной кромкой. Четыре цифры на нем поблескивали в темноте ядовито-желтым. Сора сам не знал об этом, когда покупал их, теперь заглядываясь на слабое свечение. — Если бы, — неопределенно отозвался мужчина, теряя всякое желание придуриваться. Когда ему все вокруг твердили, что не время и не место строить из себя шута, он все делал наоборот. И теперь, когда от него с долей отчаяния из-за боязни неизвестного ожидали привычных выходок, он не собирался и пальцем пошевельнуть. Такой вот он есть. Что с него, дурака, взять? Почти как кошки и женщины убегают, едва подойдешь, и зовут, когда молчишь. Он не был ни тем, ни другим, оттого, видимо, и все никак не находилось ему нигде на свете места. — Ну, не будь стариком, — Сора едва ощутимо стукнул его кулаком в плечо, напоминая малыша Симбу, который суетится возле бездыханного Муфасы. — Я не такой уж старый, и ты не будь. — Не старый, — согласился шатен, а затем повернул к нему голову. Сора не помнил подобных взглядов, исполненных тяжести и в то же время лучистости. — Всего лишь совершеннолетний. — Ещё нет, — качнул головой парень, собираясь отрицать, но чужое непоколебимое спокойствие сбило его с толку. — Уже две минуты как. Дазай протянул ему свое запястье, показывая циферблат. Большая стрелка, застывшая ненадолго на сверкающей отметке "12" вместе с маленькой, наконец двинулась дальше, оставляя ту позади. — Ну, что, — после мучительного безмолвия мужчина поднялся с песка, прежде качнувшись. Отряхнул песок, оправил сорочку, скорее по привычке зачесывая рукой волосы. — Заговорились мы, да? Вопрос, заданный скорее в пустоту, тут же унесла музыка моря. Симфония этой ночи начинала становиться слишком минорной. Сора, так и оставшийся сидеть на песке, смотрящий вслед медленно бредущему прочь мужчине, почувствовал растерянность. То же самое бывало, когда папа уходил в магазин и оставлял его играть наедине с собой. То же самое было, когда его отец...нет, когда тот мужчина приходил домой и в попытке вспомнить имя ребёнка называл его всевозможными ласкательными. Хотелось сейчас быть в неведении и разозлиться на глупое, совершенно беспочвенное поведение, если взглянуть со стороны. Но Сора успел понять его немного лучше, чем только на поверхности. Успел вникнуть, даже если не хотел этого, в отличие от многих других в жизни мужчины, что силились, но безрезультатно. Поэтому сейчас юноша совершенно точно знал, что у него нет никакого права спорить — разве не было все по-честному? "Всего два года. И я не стану мешать тебе" — эхом отзвучал шёпот теперь уже хорошо знакомого голоса, словно кроясь в шуме коварного моря. Восемнадцатилетие Соры действительно было тем рубежом, до которого они обусловились пройти путь вместе. Соглашаясь два года назад на такое предложение, Сора стенал наедине с собой, что не вынесет этого времени — целой вечности в компании чужака! Два года спустя тот мир, что встал когда-то с ног на голову, вновь сделал это и парень точно так же не был готов к этому. — Стой! Дазай, чья высокая фигура медленно становилась все меньше, пошатнулся — Сора с разбегу врезался в его спину, аж до боли обхватывая руками. — Подожди! — Тяжело дыша произнёс парень, лишь теснее сжимая мужчину, будто он мог раствориться в любой момент, хотя он даже шагу не сделал дальше. — Куда ты? — Я? — Неопределенно спросил Дазай, будто сомневаясь, что обращаются именно к нему. — Нам теперь... — Папа ушел, и я ничего не смог с этим сделать! — Перебил Сора, не успевая даже до конца выговорить слова, проглатывая окончания. — А теперь и ты хочешь меня бросить?! Прохладный поток ветра всколыхнул каштановые пряди обоих. Дазай отчётливо слышал сбитое чужое дыхание. Дыхание человека, что готов расплакаться с минуты на минуту. Не счесть, сколько раз люди рыдали при нем, ожидая утешения или пытаясь разжалобить. У Осаму с самого детства был своеобразный иммунитет к чужому проявлению чувств и проживанию негатива — невозможность проникнуться достаточным сочувствием. — Ну, пожалуйста, — голос мальчишки дрогнул в такт звёздному мерцанию. — Хотя бы ты... Осаму продолжал неподвижно стоять. Стоило Соре ощутить малейшее движение чужого тела, и он вжался лбом меж лопаток мужчины, жмурясь и без остатка обнажая душу. — Папа, пожалуйста... — бессильно выдохнул мальчик, видя бесконечные тоннели самых ярких сверхновых под сжатыми веками. Быстро бьющееся сердце грозилось само взорваться с минуты на минуту, ожидая приговора или хотя бы ответа — только не индифферентности. В следующий момент он все же ослабил хватку, всем своим естеством надеясь, что мужчина не воспользовался запавшей тишиной, чтобы продолжить неровные шаги по холодному песку. Голубые глаза, полные слез, наконец открылись. В ответ карие взглянули с мягкой приязнью, и казалось, что их обладатель улыбается, хотя губы остались неподвижны. Сора вдруг понял суть выражения "улыбаться глазами". — Твой папа спас мне жизнь. Все для того, чтобы позже было кому присмотреть за нашим сыном, м, — впервые за долгое время Дазай сказал вслух то, что действительно думал, снисходительно трепля мальчишку по волосам и за ухо, как щенка. Сора громко шмыгнул носом, сводя брови к переносице. Поджатые губы задрожали. Осаму мягко огладил его по гладкой щеке, проникновенно заглядывая в глаза. Ощущая, будто конец некогда оборванной конец алой нити судьбы наконец восстановлен в месте, где порвался. Абсолютное доверие в голубых глазах напротив завершало это чувство, разливающееся теплом в груди. — Что уж нам теперь, — негромко, очень устало поинтересовался с усмешкой Дазай, убирая руки в карманы. — Придётся праздновать твоё совершеннолетие. Не успел он убрать руку, чтобы продолжить путь, как Сора перехватил её, преграждая ему путь, а кулаком второй стер влагу с глаз. — С тебя два килограмма ананасового мороженого, — немного обиженно сказал юноша, переплетая пальцы, крепче вцепляясь в чужую ладонь. Дазай ответил тем же, не ожидав, что затем последует такой напор — Сора двинулся на него, второй рукой хватаясь так же, меряясь силой и упираясь в землю пятками. Мужчина отступил на несколько шагов, а затем резко скрутил мальчишку, не разнимая рук. — И полить сверху кетчупом, — ухмыльнулся альфа постарше, замечая, что парень не уступает ни на минутку в этом дурашливом сражении. — Фу! — Сора хотел взмахнуть руками, забыв, что те заняты, и потерял равновесие, падая вместе с мужчиной наземь. — Гадость какая, сам такое ешь! Для единственных здесь людей, барахтающихся в песке и дарящих друг другу искренние улыбки с заразительным смехом, незаметной осталась пролетевшая над головами падающая звезда, сверкнувшая не менее ярко, чем две пары глаз. Сверкнувшая вместе с ними.