manus in mano

Осень. Надзё, префектура Окинава. После хорошего обеда частенько клонит в сон, особенно в мрачную погоду. За окном непогода в этот день не бушевала, но обещала длиться весь последующий вечер, и ночь. Ни силуэта было не различить на одном сплошном полотне неба — будто кошка пробежала и задела хвостом чернильницу, а там уж пиши-пропало. Сора за все время их знакомства попросту не допускал мысли о том, что этот проходимец, его дорогой опекун, тоже может болеть. Не то, чтобы он был в том возрасте, когда лежащие с жаром взрослые ломали шаблон, да и за папой он ухаживал не раз, пусть и вопреки его ворчанию. Но готовить зелёный чай для Дазая и трогать его лоб все равно было чем-то непривычным. Как вообще это понимать, если он умудрялся упасть с дерева и ничего себе не сломать, и в реку холодную тоже успел свалиться, и все это при Соре. После такого юноша уже как-то и привык, что его опекун в каком-то родстве с кошачьими — сколько бы не падал, а всегда на лапы. Мужчина страдальчески застонал, поворачиваясь на спину снова и парень поправил подушку под чужой головой, обеспокоенно глядя на больного. Тот вдруг открыл глаза, и их лукавый блеск явно отличался от лихорадочного. — Мне скучно, — вздохнул шатен, складывая руки за голову. — Будь хорошей сиделкой, развлеки меня. — Да какая я тебе... — не успел Сора договорить, возмутившись, как чужой палец приземлился аккурат на губы. — Тш-ш, голова и без тебя болит, — выкрутился кареглазый, а затем потянул парня за воротник тонкого свитера, заставляя завалиться рядом с собой на футон, накидывая следом часть одеяла на жертву. — Так лучше. Абсолютно семейная идиллия. — Он тоже член семьи? — Фыркнул Сора, не поднимаясь, а только ложась на бок и подпирая голову рукой, как это сделал опекун. Старый чёрный кот незаметным пятном устроился у самых ног Дазая, придя сначала на запах рыбной консервы, а затем пригревшись у добродушных жильцов. То ли от того, что его упомянули, то ли от того, что Осаму ногой дотянулся до него и почесал меж искусанных ушей, кот хрипло заурчал, напоминая барахлящую газонокосилку. — Тебе жалко, что ли, — усмехнулся мужчина, усердно наглаживая усатого. — На улице холодно, сыро и темно. А здесь хорошо и уютно. Сора, в принципе, и не отрицал: задернутые наглухо тяжёлые шторы создавали определённый комфорт, как и свою лепту вносил старенький фонарь, тускло освещающий спаленку. Было чувство, словно они с головой укрылись тяжелым пуховым одеялом, оградившись от всего мира. — Всё, пой нам колыбельную и будем спать, — потребовал мужчина, укладываясь на бок и закрывая глаза. Не получив в ответ, мягко говоря, ни шиша, он приоткрыл один. — Колыбельку? Сора, как оказалось, перелег к пушистому, ласково почесывая шею и за ушами. Задумчиво наблюдая за тем, как тот всячески ластится, он думал о том, что будь зверёк человеком, то был бы по меньшей мере каким-нибудь старым сенсеем — не зря же такие усищи отрастил и смотрит строго. Хотя на деле добрейшая душа, и мяукает тихонько, чтобы не беспокоить. — Мне их папа часто пел, — неожиданно поделился голубоглазый, глянув на шатена. Тень окутывала фигуру приподнявшегося юноши, а масляный слабый свет растекался лишь по лицу, выхватывая очертания. — Ох, я тебе завидую, — бездумно выпалил мужчина, а затем осознал, что это было лишним — нечитаемый взгляд подопечного даже немного смутил. Дразнить мальчишку было весело, но это совсем другое дело. — Я...ну, в смысле круто, что папа пел, у меня же родителей не было... Неожиданно уголки губ Соры потянулись вверх, совсем в точности повторив кривую усмешку Дазая. — Как же, — с долей ехидности, то ли унаследованной, то ли привитой, он вновь перелёг на свое место возле опекуна, трогая его лоб. — Я кажется, был тебе должен историю? — Был должен, — обескураженно кивнул мужчина, не ожидая такой перемены настроения. Всегда расстроенный Сора вдруг преисполнился энергии в подобном разговоре и Дазай смутно подозревал, что это все только потому, что засранцу удалось слегка смутить его. — Я обо всем рассказал. Теперь и ты расскажи что-нибудь. — Только не торопи меня, ладно?... * * * Хадано, Канагава. 90-ые - 2000-ые "Я его вообще почти не помню, па" "Хотел бы я быть на твоём месте" — безрадостно оповестил Чуя, с силой дергая очередной бурьян — тот засел крепко и никак не поддавался. Омеге уже начинало казаться, что этот проклятый одуванчик кто-то держит под землёй. "Но я недавно рыл...пересматривал старые альбомы и нашел пару фотографий" — двенадцатилетний Сора тут же принялся полоть мелкую траву, стоило Чуе застыть на месте. "И что хорошего ты там нашёл?" — тем же тоном поинтересовался омега, тыльной стороной ладони вытирая лоб. Дался ему, конечно, этот огородик. Но что не сделаешь ради любимого сыночка, который удумал садить цветочки и клубнику? "Вспомнил, как он выглядит. И что его почти никогда не было дома" — негромко поделился шатен, опуская подбородок на колени. Над их головами пролетел ключ птиц, привлекая внимание обоих. Чуя тяжело вздохнул, морально готовясь на ходу к вопросам "почему отец ушёл от нас" и всему подобному. Сора на секунду отвлекся на порхнувшую мимо желтенькую бабочку. "Занятой сильно был, ага" — хмыкнул Накахара, резко дернув злосчастный бурьян и тот аж вылетел не только из почвы, но и из рук мужчины. Чуя с досадой проводил его взглядом, наблюдая, как тот приземляется аккурат за невысокой оградой, в соседском дворе. Возвращаясь к разговору, он много своих глупых ошибок хотел похоронить навсегда и больше не возвращаться к ним, выходя из себя, если случалось упоминать их. Но разве Сора был виноват в его тупости? Ничуть. То, что он сам повёлся на обещания Мори жениться на нем и переехал к нему, было его выбором. И то, что Огай годами продолжал только откладывать официальное закрепление брака — всего лишь закономерное последствие такого выбора. Только слепой дурак бы не разглядел сразу, что за человек этот доктор. Пусть он и никогда не жалел денег для своего омеги, а по факту скорее очередного любовника на содержании, имело свои плюсы — Чуе не нужно было переживать за сына, которого он не прямо-таки и хотел. Жить с Мори в покое и без лишней суеты было неплохо, но заводить с ним детей он как-то вовсе и не планировал. Вот только вышло как вышло, и Накахара решил поддаться воле судьбы. К тому же, Огай не в меру давил на него морально, постоянно напоминая, что не одному омеге решать судьбу ребёнка. Более активные попытки наконец пожениться парень начал предпринимать перед рождением Соры, а затем и после, вплоть до того, пока ему самому это не надоело — сколько можно было бегать за этим альфой? Деньги деньгами, но ребёнок по факту без отца растёт. Причём не только официально — Мори всё реже появлялся дома с того дня, как там появился малыш. Альфу раздражал плач и некогда было возиться с мальчишкой, да и кроме того Чуя спуску не давал, считая, что раз они все же семья, то здесь впрягаться будет не только он. Огай слушал краем уха подобные заявления, снова и снова лишь оставляя после себя определённую сумму на столе. К двум с половиной годам Соры всё решилось окончательно: Чуя набрался решимости уйти с ребёнком и больше не бегать собачонкой за тем, кто лишь от силы делает одолжение. Мори такой исход принял более чем спокойно, снисходительно пообещав иногда присылать денег. "Все-таки он мой сын" — с ухмылкой сказал тогда альфа, от чего Чуе стало не по себе. В тот момент он четче некуда понял, что у этого ребёнка только один родитель — был, есть и будет. Отвращение к Огаю копилось постепенно. Даже его постоянное спокойствие вызывало вспышку гнева, который сходил на нет так же быстро — из-за отсутствия ответной искры. Когда альфа двумя пальцами сжал при Чуе пухлые детские щеки, скептически разглядывая годовалого малыша, будто домашнюю скотину на рынке, Накахаре захотелось в него чем-то бросить. Подобное обращение с его сыном задевало даже больше, чем хотелось бы — раньше-то омега был уверен, что он вовсе не чувствителен и к детям всегда будет в целом равнодушен. "Точно ли он от меня — тот ещё вопрос, а" — позволил себе подобную реплику брюнет, ожидая реакции, но быстро затыкая рыжего. — "Не переживай. Я же вижу, что в меня пошёл." Чуе в ту минуту подумалось, что слава Ками-саме, еби его мать, что хотя бы не характером. Даже если ещё было довольно рано рассуждать о подобном. С течением времени Накахаре казалось, что он скорее видит в этих чертах совершенно не те, что принадлежат Мори, но и не свои собственные. Осознание мелькнуло в один день, когда пятилетнего Сору пора было стричь — он всячески тряс головой, ероша каштановые кудри. Целая шкатулка заколок была рассыпана перед ним на полу, и мальчик нацеплял одну то на себя, то другую на папины длинные волосы. Чуя тогда всеми силами постарался забыть эту безумную мысль, но сколько бы времени не прошло, рано или поздно она настигала его. "Да и подумаешь" — вдруг сказал подросток, уже рассевшись на земле. — "Ну и хорошо, что он ушёл. Только ты всегда оставайся, ладно?" После таких слов Чуя уже не мог наругать его за то, что он умостил задницу прямо на вскопанной почве. Совести не хватило. А вот сердце сжалось довольно крепко. У него могли быть паршивые такие виражи в этой поганой жизни, зато был самый лучший сын. * * * — Так вот оно что, — негромко пробормотал мужчина, увлеченно слушая рассказ мальчика. Тот проживал все заново: мимикой, тоном и взмахами рук еще и показывая, а не только сухо вещая о прошедшем. — Что "оно что"? — Сора сбился с нити повествования, застыв с разведёнными в стороны руками. — Исходя из того, что я помню о твоём отце, он должен был быть первоклассным родителем, — пожал плечами Дазай, закатывая глаза. — Он-то и папке твоему в родители годился. А тебе, получается, в дедушки. — В каком это смысле? — Сора не понимал, к чему тот клонит, поэтому сам нагнулся поближе, как любопытный ребёнок. — Папаше твоему было под полтинник, когда они с Чуей сошлись, — невеселая ухмылка исказила смазливое лицо, превращая в гримасу. — А ему-то всего было двадцать два. — Сколько?! Да не может быть! В таком возрасте детей уже не рожают! — Рожал-то не он. Альфы, мой мальчик, и в девяносто лет ещё могут щенков заделать, — с важным видом сказал тот. — А Чуя совсем молод был, какая разница, от кого вынашивать, если крепкий и здоровый. — Какая мерзость, — после целой минуты молчания выдал Сора, кривясь. Дазай ощутил определённое странное удовольствие от такой реакции — сам-то он тоже был далеко не в восторге в те годы от такого поворота. — Мне начинает казаться, что ты специально такие гадости говоришь. — Да-да, конечно. Очерняю святой образ папы твоего, — Осаму вновь улегся, сложив руки на груди. Кот, о котором позабыли, воспользовался моментом и перебрался на его живот, сворачиваясь там в клубок. — Никто не святой, — пробурчал Сора, вздыхая и пальцем поддевая кончик хвоста. — Просто...я об этом не знал. — И я не знал о том, что твой старик такой козёл, — спокойно проговорил кареглазый, слегка приподняв голову, чтобы глянуть на мурчащего неко-старичка. — Так что продолжай. — Никакой он не "мой", — заворчал мальчишка, придвигаясь ближе, утыкаясь лбом в кошачью спину. — У меня только папа есть. Ну...был. Дазай молча кивнул, отчего-то догадываясь, что и Чуя говорил себе точно так же о малыше в своё время. * * * Все годы своей жизни, которые Сора помнил, были насыщены заботой и родительским теплом. Пусть не всегда папа мог покупать желаемое или баловать, едва отказался от любых отцовских денег из чистого принципа. Сора никогда и не был капризным. Жаловался он разве в случае, если Чуе не удавалось уделить ему время. Больше всего на свете этот ребёнок тянулся именно к нему, и готов был и убирать за компанию, и готовить кушать, и хоть пройти всю дорогу от Хадано до соседних деревень, только бы вместе с папочкой. "Папин маленький хвостик" — такую кличку нередко давали ему чужие люди, и Сора жался к ноге родителя, стесняясь. В такие секунды Чуя чувствовал необъяснимую внутреннюю гармонию, будто он и дзен, и нирвану, и вместе с ними икигай сумел постичь. Наблюдать за тем, как растёт его маленькая плюшка, было отрадно. Ещё вчера, казалось, он стоял с ним у пышно цветущей белым вишни и трехлетний малыш тянул ручку к её ветвям, а уже сегодня он аж выше своего родителя и достает с такой же распустившейся сливы котёнка. Тихие сожаления изредка одолевали Накахару на протяжении всех этих лет. Однажды даже хватило сил на то, чтобы попытаться снова связаться с бывшим женихом. Сперва затея казалась абсурдной — ну и что он ему скажет? Влезет в его наверняка давно устоявшуюся жизнь и разворошит там все? Чуя был уверен, что Дазай успел построить свою семью и забыть о нём — никаких трудностей здесь у Осаму бы не возникло, ведь на него постоянно вешались самые симпатичные омеги. От этого всего было как-то неприятно, но он понимал, что того и заслуживал, поэтому молча кусал губы, нарезая перец для фунчозы. Когда Накахара избавился от досадных картин того, как за некогда его альфой ухаживает кто-то ещё, сумев стать даже ближе и любимей, то преисполнился решимости и наконец преодолел чувство того, что пытается навязаться и вообще он лишний в чужой идиллии. Жизнь сыграла с ним очередную злую шутку — оказалось, что альфа сквозь землю провалился, словно никогда и не существовал. Ни номера телефона, ни знакомых, кто бы видел его не было. Ни единой зацепки. Тогда Чуя в полной мере ощутил, что собственными руками прогнал Дазая. Из своей жизни. Из Хадано. И был иррационально сильный страх, что и из жизни вообще в целом — на тот свет. Но, как бы ни было, на этом у него было о ком заботиться и хлопотать. И он не собирался поддаваться хандре или сдаваться в плен прошлого — ещё чего! Когда ещё у него будет такой замечательный пацан перед носом, который в шесть годиков шёл под ливнем три часа, только чтобы добыть любимой маме сладких моти? Когда ещё он сможет сесть и поучить с ним уроки, выслушивая восторженные рассказы о мире животных, если будет прозябать в тоске? К тому же, Сора так тонко улавливал любую перемену его настроения, что Чуе становилось совестно, когда он видел огорченного малыша на подоконнике — все потому, что папа расстроен. И убеждать его в обратном было бесполезно, этот ребёнок словно в саму душу смотрел такими же голубыми глазами. Радостнее всего он становился, когда устраивался на родительских коленях, утыкаясь личиком в шею папе. Чуя сперва сомневался в том, стоит ли так привечать подобные нежности телячьи — если окажется альфой, то каким, раз такой ласковый? А потом нехотя вспомнил, что знал одного такого. И тому это не мешало вовсе. * * * — Ты не поменялся с тех пор, кстати, — заметил Дазай, слегка приподняв бедра — кот намека не понял и слезать не спешил. — Всё такой же неженка. — Кто бы говорил! Я видел, как ты с соседскими детьми возился позавчера, — Сора скрестил руки на груди, но тут же пожалел о сказанном. — А, стало быть, ты ревнуешь, — ухмыльнулся хитро мужчина, дав легонько щелбан в бок коту — тот только поднял голову, потянулся лапой, запуская в Осаму когти для верности и проваливаясь в сладкий сон снова. — Я? Тебя?? Да никогда в жизни. Сто лет ты мне не нужен! — В сердцах выдал юноша, хлопнув опекуна по колену. Тот сразу же заголосил, сводя брови к переносице, чем испугал Сору. — И-извини! Я не специально! — Какой же ты жестокий ребёнок, — заныл шатен, вместо колена сперва схватившись за кота, принявшись растирать его. — Больно-то как... — Ты уверен, что тебе там больно? — ...а как же. Секундой позже его назвали симулянтом и прибили маленькой декоративной подушкой с изображением рыжего котёнка. * * * Магнолия в этом году зацвела поздно, как раз ко дню рождения Соры. С каждым таким праздником Чуя все больше совершенствовал свое кондитерское мастерство. Первое время получалась какая-то редкостная гадость и он не рисковал не то, что ребёнку такое давать, но и пробовать самостоятельно. Но к его шестнадцати годам уже наловчился — он теперь не то, что торт мог приличный испечь, но ещё вдогонку при желании и сладкий стол бы накрыл не хуже. Сора радовался его тортам каждый раз как в первый, в этот раз сорвав пышный цветок магнолии и аккуратно положил за ухо родителю, заправляя огненно-рыжие пряди волос. Чуя тогда взглянул скептично, а все равно по-доброму, не убирая своеобразное украшение — так пожелал именинник, придется смириться. Абсолютно довольный, как щенок от целого часа беспрерывной игры в мячик, он ещё не подозревал, что торт и деньги далеко не весь подарок. Чуя то и дело краем уха слышал, как Сора мечтательно вздыхал, когда дело касалось других стран и культур. Разумеется, человека всегда влечет что-то далекое и совершенно новое. Мальчику хотелось посмотреть на мир, и в этом Накахара его понимал — он сам хотел когда-то хотя бы на свою страну взглянуть, увидеть что-то кроме надоевшего до тошноты Хадано и близлежащих населённых пунктов. В его случае жизнь распорядилась иначе, словно дав затрещину и усадив на место, велев не высовываться — ему суждено было от начала до конца провести все годы здесь. В случае Соры он собирался подшаманить. Сынок, наверное, прыгал так высоко, что почти до потолка доставал, когда Чуя пододвинул к нему билеты на тур по Европе. Поработать на такое удовольствие пришлось нехило, даже что-то самочувствие ухудшилось, но Накахара настолько редко посещал врачей, что и не обратил внимания. Меньше нужно свою задницу жалеть, тогда и все хорошо будет. Настолько крепко его ещё в жизни, казалось, никто не тискал и так много не чмокал куда попало. Чуя аж припомнил поход в питомник в юности — там на него с таким же рвением набросились щенки, принимаясь вылизывать. Счастье действительно было в том, чтобы радовать близких. Чуя убеждался в этом все больше и прикладывал все усилия к тому, чтобы ничто не вставало у него на пути к этой цели. Даже внезапный обморок в обед и поездка в больницу не заботили его должным образом — мыслями он был с Сорой, всё вспоминая, как загорелись его глаза. Мальчик тогда наплакался вдоволь возле папы в больнице, хотя ему все наперебой твердили, что повода для беспокойства нет, а тем более для того, чтобы так сильно расстраиваться. Сора слушать отказывался даже самого Чую, говоря, что он переживает — всё же было хорошо, а тут он заходит в дом, зовёт, а никто не отвечает! И вот он заходит в гостиную, а там папа неподвижно лежит прямо на полу! Что он должен был подумать?? Чуя чувствует, как то ли в самом деле, то ли он надумал сам, а побаливает сердце. Такая самоотверженная забота была на вес золота и даже больше. Накахара ощутил спустя много лет вновь, каково это, когда о тебе заботится тот, кто тебе далеко не безразличен. "Чуя! Ты умираешь, я вызываю скорую!" Примерно так возле него хлопотал Дазай при малейшей простуде, не реагируя ни на какие попытки отказаться от лекарств и выйти на работу, взять на ремонт хотя бы какие-то дрянные часы. Сора был куда уважительнее и мягче, но ощущалось это абсолютно так же уютно и грело, как чашка горячего шоколада зимой. * * * — Это даже я помню, — усмехнулся Дазай, наконец сумев разогнуться. Сора любезно забрал кота с него и устроил между ними. — Твой папа всегда был упрям как баран. — И говорил, что не простудился, а потом начинал беспрерывно чихать, — негромко добавил Сора, склоняя голову и пряча мягкую улыбку. — Точно, — Дазаю казалось необычным то, как теперь они делят общие воспоминания, хотя и проживали их не вместе. — Хоть силой вливай эти микстуры. За стареньким окном засвистел ветер. Слабый сквознячок едва заметно дернул штору, а кот развалился поудобнее, протягиваясь на всю длину. — Хочешь, погадаю? — Безо всяких на то предпосылок предложил мужчина. — Как? — Давай ладонь сюда. Сора протянул ему руку, не спеша обвинять в том, что он самозванец. Не то, чтобы он верил этому человеку на слово после всех приколов, какие он творил, но было интересно, что он вычудит. Да и это немного веселило, развеивая тоску из-за надвигающейся финальной части рассказа. Самой тяжёлой из всех. — Итак, я вижу... — захрипел Осаму, кося под старух-предсказательниц. — Вижу-у-у...что нужно нормальный ночник купить, Сора, это уже ни в какие рамки. Отсутствие света мешает мне видеть твоё будущее. — Тебе его в ведре принести? Или ты думаешь, что ночник запитать можно от картошки, когда нет электричества? — Сора цокнул языком, дёрнув руку, но Дазай сжал её крепче. — Ой, всё, — теперь он напоминал вредничающую омегу. Сора скрестил ноги в позе лотоса, свысока глядя на мужчину. — Много полосочек, всё очень запутано, приходите, когда свет появится. С вас миллиард йен. — Зачем же йены, — Сора ловко перехватил чужую ладонь и сжал, водя указательным пальцем по ней. — Я вашей провидческой светлости заплачу ответным гаданием. — И что же там видно, господин? Какой-нибудь удачный брак с богатой красавицей? Выигрыш в лотерею? Свой тануки-чайник ? — Видно, что вы не в меру болтливы, — философски изрёк Сора, почесывая свободной рукой невидимую бороду старца. — Возможно даже вредитель. А в будущем там вашем... Сора на секунду потерял весь свой важный вид, подтягивая ближе руку мужчины. Его пристальное внимание было приковано к мизинцу. — Что, разглядел там наконец несметный достаток? — Дазай вскинул бровь, ожидая своего хода в этом негласном дурачестве. — Хорошо, что я не стал якудза — так бы ты ничего не увидел, потому что эти уголовники бы всё оттяпали по самые костяшки. Это был редкий случай, когда он не просто играл интерес из нужды, как вот с соседскими детьми, как заметил ранее Сора — не будь Осаму таким паинькой и тогда его бы не покормили заодно, в качестве благодарности. Подобное происходило часто и в ходе таких приключений альфа и позабыл о том, что оно такое — искренние чувства. Сора, неожиданно для обоих, смог ему это показать. — Смотри, — шепнул мальчишка, прикладывая свой мизинец к чужому. Дазай сперва не понял, в чем дело, ожидая подвоха и силясь разгадать его, а потом осознал — у них обоих этот палец был искривлен совершенно одинаково. Маленький дефект, не особо заметный и совсем не мешающий в быту. — Надо же, от нашей магии аж пальцы погнулись, — отшутился Дазай, все равно на короткий миг вовлекаясь в сложный мыслительный процесс. Сора тоже думал о чем-то своем, хмурясь. У старшего шатена было необъяснимое чувство, будто бы в две разные головы забралась одна и та же мысль. * * * Поездка должна была состояться в начале лета, но сорвалась. С тем, как Чуя вдруг вынужден был посещать то одного, то другого врача, у них не получилось бы покинуть Японию. Сора грустил из-за этого. И чем дальше, тем больше — вдруг это что-то серьёзное? Какая-то болезнь, из-за которой папа будет мучиться теперь всё время? Чуя толковал его поникший вид по-своему. Медленно, но верно начинал на себя злиться — он обещал ребёнку эту поездку и теперь внезапно съехал. Кто так поступает? Страшно представить, сколько раз в жизни Накахара был сплошным разочарованием для своих близких. В этот раз он не собирался идти по накатанной, говоря своему доктору, что планирует заграничную поездку ближе к концу лета, так что пусть назначают лекарства и отпускают его домой. Мужчина тогда лишь неопределенно посмотрел в ответ, а затем неуверенно согласился. Чуя на это внимания не обратил, со спокойной душой возвращаясь наконец к сыну, который бы и ночевал в больнице, если бы мог, позабыв обо всем на свете. Накахара чувствовал себя хорошо, что ещё нужно было? Все хоть раз в жизни падали в обморок. Не стоило поднимать из-за этого такую шумиху. На слова о том, что поездка просто переносится, но ни в коем случае не отменяется, Сора отреагировал положительно. И все равно при этом устроился на коленях возле дивана, опуская на ноги папе голову, по-щенячьи глядя вверх, на него — пусть пообещает, что с ним все будет хорошо. Чуе становилось не по себе от того, как душераздирающе выглядит подобная картина. Грубые пальцы тут же вплелись в каштановые пряди, массирующе поглаживая чужую голову. "А ну не забивай себе голову такими глупостями. Хочешь весь отдых себе испортить?" — пожурил его Чуя, заставляя подняться, и взял за лицо. "Не хочу" — промялил Сора, вздыхая. "Тогда выше нос. Посмотришь вживую на свой Диснейленд." — многообещающе заявил Накахара, усмехнувшись. "Да хоть бы и наш огород, только бы с тобой." — печально ответил юноша, присаживаясь рядом на диване и крепко обнимая родителя. Пряча лицо в изгибе чужой шеи, как в детстве. Чуя тяжело сглотнул, сцепив зубы. То ли он стареть начал и становиться таким сентиментальным, то ли мальчишка саму душу наизнанку умудряется вывернуть. Ради него как можно было не пойти на все, что угодно? Накахара так и поступил, начав собирать чемоданы в один погожий день вместе с сыном. А потом ему позвонили из больницы и попросили приехать — дело срочное, а по телефону разговаривать нет смысла. Сора вновь напрягся, предчувствуя неладное, но Чуя сходу нагрузил его целым списком дел, чтобы попусту не убивался. Эта мнительность в нем неизвестно от кого — ни папаша его, ни сам Чуя такими не были. И по жизни это здорово помогало. "Какая ещё стадия?" "Переходящая в третью." "Вы меня не поняли, Танака-сан. Какой к черту ещё рак, если я всю жизнь здоров как бык?" "Это не та болезнь, что сразу даёт о себе знать, господин Накахара." Подобный разговор состоялся в клинике, стоило Чуе переступить порог кабинета. Полноценное осознание так и не приходило. Ни через пять, ни через двадцать пять минут Чуя не был готов понять полностью, что у него рак. "Это же оперируют, разве нет?" — спокойно спросил омега, скрестив руки на груди. Таких невозмутимых пациентов у доктора Танаки ещё не было за годы практики. "Не в вашем случае. Нет смысла нарушать там все, это только ускорит распространение метастазов." — Танака-сан не мог заставить себя посмотреть в глаза мужчине. Собственная непоколебимость таяла при взгляде в голубые глаза — такими же, полными тревоги, на него смотрел ранее сын Накахары. Несколькими минутами спустя, в курилке, Чуя наконец собрался с мыслями, прикуривая сигарету доктору. "Я не специалист, но даже я в курсе, что с этим долго не живут. Тогда мне сколько остаётся?" — Чуя выдохнул по привычке два колечка дыма. В школе он этим всегда развлекал Дазая, обзывая малолеткой — тот был всего на год младше. "Не знаю, Чуя-сан" — с удручающим видом выдал врач, покачав головой. — "Может месяц, а может и целый год. Все настолько индивидуально, что невозможно точно предположить. Удивительно, что вы до сих пор ничего не чувствовали." Неожиданно они оба закурили по второй сигарете, словно так и нужно было. Небольшое помещение заполонили клубы дыма, пышные как пух на серых котятах. "Понятно." — прохрипел рыжий, глубоко затягиваясь. — "Я тогда пойду. Мне ещё это...чемодан собирать. В пятницу самолёт." Не дождавшись ответа, он потушил окурок и двинулся прочь, а уже в коридоре его окликнул господин Танака. "Чуя-сан! Стойте." После этих слов Накахара получил специальный рецепт и две ампулы морфия. "Больше ничем помочь не могу." — словно извиняясь сказал мужчина. "Как-нибудь прорвемся." — белозубая широкая улыбка сверкнула на короткий миг, после чего Чуя ушёл окончательно. Доктор лишь взглянул ему вслед, надеясь, что он хотя бы напоследок сделает все, что хотел. То, что показало ему обследование, совершенно точно говорило о недюжинной выдержке этого омеги и Танака желал ему сил еще хотя бы до конца сезона. Той ночью Сора устроился у папы в кровати, не покидая его ни на миг, допытываясь, все ли точно в порядке. Чуя не любил врать и был в этом плох, но в этот раз цель оправдывала средства — и мускул на лице не дрогнул, когда он сказал, что все замечательно. Той ночью он еще долго перед сном размышлял, правильно ли поступает. Настигли сомнения — он неправильно реагировал на происходящее. Он должен был как минимум расстроиться и пореветь, что умрёт. Или хотя бы надраться с горя и уснуть. В конце концов, упасть на колени перед сыном и сквозь слезы сказать, что он теперь останется один. "Нихрена ещё неизвестно" — так себя успокаивал Чуя, ссылаясь на слова доктора о том, что у всех все протекает по-своему. Он не испытывал никаких болей в теле (или, точнее сказать, не больше, чем любой другой среднестатистический человек), так почему он должен неожиданно загнуться? Суровая реальность начинала накрывать постепенно. Сперва во время посадки на рейс, когда в животе скрутило с такой силой, что ему казалось, будто его сам дьявол пытается выжать как лимон. Этот приступ он быстро подавил — вид энергичного Соры действительно отвлекал как от плохих ощущений, так и мыслей. Последующие подобные приступы не только участились с течением времени, но и стали усугубляться — рвота теперь была повседневным явлением. Чуя уже не понимал, что из него могло выйти, если он почти перестал есть. Желчь и кровь считали иначе. Единственное, что выручало несказанно — его сын. Сора так увлекся первым же немецким городком, что то и дело только бегал вокруг, без конца фотографировал на маленький фотоаппарат и восторгался видами. Люди его интересовали не меньше — совсем другой стиль одежды, совсем иные повадки. Чуя не сдерживал улыбки каждый раз при виде такой детской радости, слыша все время поток благодарностей. Этот дивный новый мир отвлекал мальчика так же, как в детстве это делала соска, и Чуя невольно этому умилялся в глубине души, проводя подобную аналогию. Благодаря пустышке он раньше мог и малыша успокоить, и свои дела сделать. Благодаря этим европейским городам Чуя теперь мог спокойно не есть большую часть времени, вместо этого питаясь одними таблетками и водой. Аптекарь в местной больнице скептически посмотрел на него, когда Чуя попросил определённые лекарства, но после того, как увидел подобие красного рецепта, молча продал нужное, с толикой некого сочувствия глядя на клиента. Накахара тогда совсем невежливо хлопнул дверью. Он не беспомощная немощная омега при смерти, чтобы на него так смотреть. В тот день он из-за вспыхнувшей ярости нашёл силы даже на американские горки в парке развлечений. А тур продолжался. Тянулся до бесконечности долго, хотя это были всего-то неполные две недели. К концу первой Чуя позабыл о сне без лекарств и вкусе пищи — вся она была мерзкой и тошнотворной, даже один её вид. Сора так предлагал ему попробовать бельгийские вафли со сливками и клубникой, так упрашивал, что Чуя собрал все силы в кулак, только бы не вырвать маленький кусочек прямо на стол. Смотреть на себя в зеркало тоже не хотелось. Неожиданно вес начал куда-то уходить, и Чуя не помнил себя настолько худым за всю жизнь. Из-за этого даже в тёплую погоду он предпочитал одевать что-то с длинными рукавами. Противно от себя было запредельно — это-то Чуя Накахара, такой горячий омега, что даже зимой в футболке гоняет? Он злился на себя, считая, что накручивает себя лишний раз и поэтому переживает по пустякам. Говоря о хорошем, он всегда был тёплым. В детстве Сора жался к нему, чтобы согреться от пашущего жаром родителя, а теперь Чуя сам приваливался к ставшей более широкой спине сына. Мальчишка считал, что папа просто устал. Те, кто видел Чую в первый и последний раз в жизни, сразу же замечали его паршивое состояние. Сора, который проводил с ним каждую минуту своей жизни, не сумел разглядеть разительных перемен. Слабость подтачивала омегу, как червь яблоко. На ходьбу во время экскурсий больше не хватало сил, даже бессильная ярость уже не помогала подняться на ноги и пойти дальше. Чуя начинал побаиваться того, что последует за этим. Он никогда не думал наперёд. И вот сейчас бросился в эту Европу с сыном без задней мысли, не подумав ни на миг, что будет, когда они вернутся. Вдруг у него не получится даже вернуться?... Чуя может и потребовал у еще вполне живого Мори денег, не назвав причины, и получил их в итоге, но это была мелочь. Пусть это и вклад в будущее Соры, Накахара знал, что оно явно будет тяжёлым для него — этот ребёнок даже в шестнадцать лет не может оторваться от родителя, о чем было ещё говорить дальше? Одним вечером, на итальянской площади, Чуя в вечерний летний час присел на краю фонтана, запрокинув голову. Тянущая боль стала такой обыденностью, что он почти не обращал на неё внимание, рассматривая окрестности. В памяти сохранились частицы рассказа экскурсовода — остальное было непонятно из-за слишком ломаного японского. Снующие толпы туристов навевали дрему. Внезапно среди них показался Сора с двумя рожками мороженого, довольный тем, что его знания английского оправдали себя. В золотой час возле старых изваяний вроде памятников было множество людей. Альфа и сам любил это время, восторженно глядя на то, как ослабевающие солнечные лучи обливают стены домов и брусчатку жёлтогорячим. Рядом прошла стайка смеющихся подростков. Сора протянул фисташковое мороженое папе, подав салфетку. "Скучаешь, наверное, по своим друзьям" — тише привычного сказал Чуя, уже не переча и принимая сладость. Сколько раз ему пришлось за эти дни изображать положительные эмоции и прятать боль? В этот раз тоже потерпит, хоть и с каждым разом все тяжелее выносить адскую резь в животе от любой пищи. "Немного. Но я привезу им сувениры" — Сора улыбнулся, широко лизнув пахучий ванильный завиток на верхушке мороженого. — "С тобой мне точно никогда не скучно. Это самый лучший отдых вообще! А без тебя он бы таким не был, понятно?" Чуя крепче стиснул рожок, разглядывая сладость. Он снова чувствовал себя предателем. По закону этого колеса Сансары или что за мерзость то была, в который раз он вернулся туда, где уже был. Где врал самому родному на свете человеку. Понимание собственной низости как человека уничтожало его сильнее всякого рака. И все же, с этой напастью всеми силами боролся только один человек, на чьи плечи такой груз никогда не должен был падать. "Хочу когда-нибудь свозить тебя в Египет, ты же всегда хотел туда попасть. А ещё лучше на сафари — я помню, я ещё маленьким был, а ты тогда с кем-то так увлеченно обсуждал охоту и все такое." — Сора совсем по-детски болтал ногами, находясь в состоянии абсолютного счастья, разглядывая архитектуру. — "А потом вместе съездим на Гавайи и будем пробовать коктейли. А вечером станцуем на каком-нибудь фестивале, накинув на шеи цветочные гирлянды. Идёт, пап?" Сора повернул к нему голову, улыбаясь. Последние лучи сверкнули позолотой в слегка потускневших рыжих волосах. Блеснули в таких же небесных глазах, где снова заструилась жизнь, стоило двум парам голубых омутов встретиться. "Идет, малыш." — кивнул Накахара, удивляясь тому, как не прикусил себе язык от такого наглого вранья. Больше он к этому не возвращался до конца того дня, заряжаясь позитивом и нескончаемой энергией сына. Ненадолго засыпая с ощущением чужой ладони на месте, где когда-то был каменный пресс. Прижимая сыновью голову к своей груди, когда не удавалось найти себе места от болей и ощущая, как те отступают перед чарами любви. * * * Кот, перебравшийся на Сору, неотрывно пялился ярко-желтыми глазами на мальчишку. Дазай не вставил ни слова за все время, ощущая, как ему самому становится тяжелее держаться в сознании. Он мог только представить, каково было Чуе, раз он скрывал подобное. И от этого самого начинало мутить, и жар словно овладел им с новой силой. — А потом...м-мы когда вернулись...уже даже сошли у нас в Токио на землю... — Сора пытался справиться с собой, всеми силами сдерживая рвущиеся наружу слёзы. — Я за водой пошёл, а когда вернулся...а вокруг люди собрались...толпа...и он там, на земле... Сора резко начал тереть лицо кулаком, жмурясь. Дазай, молча лежащий рядом, поддался порыву и потянулся к нему, хватая за затылок и привлекая к себе поближе. — Мы сразу в больницу, а они сказали, что... — Метастазы поразили все внутренности, — закончил за него негромко Осаму, ощущая, как Сора утыкается лбом в его плечо. — Я читал заключение. Перед нашей встречей мне нужно было разобраться в происходящем. Тихое, дрожащее "угу" было единственным, что Дазай услышал. Кот все так же молча продолжал смотреть на них, а затем принялся точить когти о футон под альфами. Осаму только теперь понял, как тяжело должно было быть Соре, которому Чуя даже не сказал о том, что болен. Вечерняя гроза за окном дала знать о себе вновь — раздался гром. Дазай молча кончиками пальцев почесывал голубоглазого, невольно проваливаясь в неспокойный горячечный сон из-за слабости. Сам юноша пролежал неподвижно ещё долгих десять минут, а затем взглянул на опекуна, вытерев мокрые дорожки набежавших слез. Вместо привычной тупой боли и вины, какую он испытывал постоянно, и какая усиливалась многократно при просмотре фотографий из той поездки, он ощутил что-то иное. Совсем новое чувство посетило его, какое уже несколько раз настигало Дазая, когда Сора присмотрелся вблизи к чужому профилю и лицу. Он, конечно, был чем-то похож на папу, но в отца, казалось, пошёл больше. При этом Мори никогда не казался ему обладателем тех же черт... Кот хрипло и требовательно мяукнул, заставив Сору вздрогнуть. - Цыц! Не видишь, спит! — Зашипел на него мальчишка, погрозив пальцем. Четырехлапый выгнулся дугой, пушистый хвост задрожал, а затем он посеменил прочь из комнаты. Юный альфа скрутился клубком возле больного, глядя в пространство. Непонятное облегчение от того, что он поделился этой неподъемной тяжестью, позволяло ему не зацикливаться на одном и том же. Будто что-то этим вечером, плавно перешедшем в ночь, позволило ему освободиться от того же вечного колеса, в какое встрял его любимый папа уже навсегда. Сора прервал себя, твёрдо решив: сам спать не будет, а когда Дазай проснётся — даст попить воды. А потом ещё сварит бульон с копчёным тофу и свининой.