куколка

Куникудзуши — куколка. Изящное фарфоровое лицо, блестящие локоны, белые-белые белки и зубы. Мона целует шарниры запястий сухими губами, касается тёплой ладонью бесцветной щеки. Куникудзуши буквально куколка. Марионетка без нитей, статуэтка без опоры. Он смотрит на неё глазами-пустышками, зарываясь в тяжёлые, чуть влажные волосы, наматывая их на резные пальцы, сжимая. — Всё равно ничего не чувствую. — Но ты ведь любишь, когда я тебя целую? — Мона касается красными губами бестемпературных губ. Молчание длится долгие секунды после поцелуя, пока её лицо достаточно близко, чтобы тут же вовлечь в новый. — Люблю. Куникудзуши никогда не закрывает глаза. Его ресницы никогда не трепещут, его лицо никогда не краснеет. Куникудзуши скрипит петлями, когда спустя несколько бездвижных минут поднимает ладони к её плечам, тычется носом в мягкую кожу, трётся щекой о щёку. Его язык едва влажный, гладкий, легко скользит по губам. Мона открывает рот, давит рукой на затылок, прижимая плотнее к себе. Вторая ладонь тянет ворот юкаты вниз, оголяет ключицы, плечи, грудь, упирается в металлические рёбра. Натянутая на них кожа идеально чистая, бархатно-молочная. Слюна течёт по подбородку, мочит её пальцы, отпустившие волосы, взамен впившись в челюсть. Синие ногти оставляют вмятины, не дают отстраниться. Куникудзуши не нужно дышать, поэтому он никогда не отстраняется, податливо ложится на простыни, смотрит неотрывно, не моргая. Мона тяжело дышит, стирая запястьем слюну, откидывает волосы с плеч. Бёдра у неё полные — он сжимает их, и пальцы глубоко заседают в кожу, мнут её, как мякоть. Белые полосы шрамов тянутся от лодыжек, разрывают напополам заживающие жёлтым синяки. Куникудзуши оглаживает ягодицы, сминает их несколько раз. Мона чуть хмурится — неосознанно, совсем не раздражённо. Вероятно, даже не осознавая, что выглядит недовольной. Он едва поднимает уголки влажных губ. Мона развязывает пояс, распахивая юкату до конца. Ладонь ведёт по торсу до лобка, где нет ни волос, ни члена, ничего. Куникудзуши — куколка. Полая изнутри, плоская. Но Мона всё равно целует его в пустое место, лижет, держа за тощие ноги. Он не может почувствовать, но способен смотреть. Смотреть, как она прикасается к нему, как к настоящему, как к живому. Как каждая часть его окутана теплом, как кожа льнёт к коже, как поцелуи не обходят и сантиметра. Куникудзуши смотрит на Мону между своих ног. Ему нравится этот вид. Он тянется к ней, улыбается, обвивает шею. Шепчет на ухо. Мона смотрит в его глаза-пустышки, касается губ. Отстраняется, чтобы вновь осмотреть его лицо, и целует снова. Подаётся вперёд распалённо, сминая губы и покусывая, проникая в рот мокрым языком. — Мона, — Куникудзуши смазанно мычит, едва скользит вбок от её поцелуев, повторяет чётче: — Мона. Я хочу сделать это для тебя. Она молча целует его ещё раз, но потом сразу отстраняется. Ложится на спину, хватаясь за шарнирную руку. Куникудзуши смотрит так влюблённо, как только может кукла, трогает её бедро, гладит внутри, целуя в ключицы и шею. Ладонь ложится на половые губы, поглаживает, размазывая смазку. Пальцы осторожно трогают выступающую головку клитора, опускаются ниже и неглубоко толкаются. Мона смотрит на его руки, в глаза, на шею, на губы, зрачками-колодцами наблюдает за каждым движением. Пальцы Куникудзуши в смазке легко движутся внутри, даже не проникая до конца, трахают хорошо, чертовски приятно. До желания насадиться на них, сжать внутри до оргазма и горячей дрожи в ногах. Он улыбается, когда смотрит на её лицо, приоткрытый рот, часто вздымающуюся грудь. Мона царапает его по руке, просит поцеловать, не останавливаясь. И Куникудзуши гнётся, скрипит петлями, примыкает к губам, толкаясь пальцами едва глубже и настойчивее, глотает стон. Её мокрые поцелуи безобразные, нежно-жестокие, неприглядные. Жадные и нетерпеливые. Они ему нравятся. Он их не чувствует, но слышит — каждый влажный звук, каждый вдох. Чмоканье, покусывание, скольжение языка по языку. Она сжимает его руку до белых костяшек, жмурится, прижимая к себе. На выдохе тянет его имя, гладит шею, трётся красной щекой о бледную щёку. Куникудзуши влюблён в каждое её движение, каждое прикосновение, каждое слово. Мона — и есть все его чувства. Самые живые, самые настоящие.