Домашний доктор

      Если в мире и существовало что-то, что Драко Малфой любил больше, чем морозное зимнее утро, когда в затылок Гарри Поттера врезался снежок, или чем знойный летний полдень, когда гигантский кальмар показывался на поверхности Черного озера и своим самым длинным щупальцем салютовал Драко Малфою, или чем закрытые двери Министерства магии, которые тут же открывались, стоило Драко сказать: «Я к отцу». Драко Малфой много что любил в этом мире. Но больше всего… Больше всего…       — Самого себя, — проворчал бы старый Бобби, который из домового эльфа давно превратился в бабку, что-то бубнящую себе под нос, которую, конечно, никто и никогда не слушал.       Разумеется, Бобби ошибался. Драко Малфой не был никаким эгоистом.       — Ну, Гермиона, милая? Что ты хочешь? Может, попить?       Драко Малфой скакал на одной ноге перед своей благоверной, пытаясь ее умаслить. Его утро начиналась не с кофе, а с капризов Гермионы Грейнджер, которая всегда славилась скверным характером, а уж как поселилась в Мэноре стала и вовсе невыносимой. И как только Драко ее терпел?       Он с самого утра и до позднего вечера окружал ее заботой. Кормил, купал, открывал для нее окно, чтобы шаловливый ветерок, залетающий в ее уютную комнату, дарил ей свою прохладу, трепал волосы, румянил щеки. Гермионе поначалу нравилась его забота. Она показывала это своим видом. Вся сочилась жизнью, теплом и воздухом. Она была прекрасна в своем очаровании, пахла летним, цветущим лугом, таяла в его руках, заставляла чувствовать себя живым. Драко болтал с ней до глубокой ночи. Они смотрели на звезды, вместе встречали рассвет. Она улыбалась только ему и жила тоже только для него. Драко знал это, чувствовал. А потом что-то пошло не так. Драко уверен: его вины в этом нет. Он ей не изменял, не ругался, никогда ее не разочаровывал. И пусть между ними всегда были сложные отношения, Драко тешил себя надеждой, что этот барьер они перешагнули. Той весной после победы, когда крыша съезжала у всех, а у Драко и у героев войны — особенно. Грейнджер тогда была легкой добычей. Драко еще удивлялся: и как он мог скрывать свои чувства столько-то лет? Когда вот оно — решение. Близко. Только — протяни руку. И нет у нее никакого права выбрать нищего Уизела, когда его величество Драко Малфой — весь у ее ног. Грейнджер сделала правильный выбор. По крайней мере, Драко казалось так.       — Гермиона… — психовал он.       Драко не привык к такого рода неурядицам. Родившись с золотой ложкой во рту, с молоком матери впитываешь в себя определенный образ жизни. И недосказанность точно в него не входит.       Но Грейнджер упрямо молчала, поставив руки на талию и гневно взирая на него. Драко помнил этот взгляд лучше всего на свете. Он видел его на зельеварении и на чарах, на защите от темных искусств и на войне. Драко он даже снился. Ну, тогда, после проказов тетки Беллы, ему снилась Грейнджер и, гневно взирая на распластанного под ее взглядом Драко, спрашивала: «И как ты это допустил?». Ответить Драко было нечего. Вот и сейчас Грейнджер была не в духе. Она молчала, а Драко это бесило.       — Ты должна цвести и пахнуть, Гермиона! Цвести и пахнуть! Я же тебя так люблю, — в исступлении топнул ногой он. Послышался звук битого стекла. Кто-то захихикал в углу.       — Бобби! — гаркнул Драко. — Чтобы духа твоего тут не было!       Домовик, сгорбившись скорее от смеха, чем от старости, захохотал еще громче. А, когда он аппарировал с еле слышным хлопком, отголосок его смеха еще долго звучал в комнате.       Драко пару раз вдохнул. Грейнджер говорила, что дыхательная гимнастика успокаивает. Возможно, говорила она не совсем ему и Драко просто подслушал, но факт оставался фактом: информация была получена. Драко практиковал дыхание. А еще медитацию и йогу. Каких только развлечений он у маглов не нахватался! Его собственный отец, давно почивший Люциус, кувыркался на том свете, видя, как единственный наследник принимает позу голубя. Конечно, Драко занимался этим, когда не был занят Гермионой. А это было нечасто. Даже, скорее, редко.       Драко приказал себе успокоиться. Один раз. Второй. Третий. Но руки все еще била мелкая дрожь. Он невесомо прикоснулся к Гермионе, ожидая, что она отшатнется. Так же делают обиженные девушки, верно? Но она оставалась неподвижной, и Драко почувствовал сухое прикосновение в ответ. А раньше ему было приятно ее трогать. Ее тело, пусть и немного тощее, было, в основном, мягким и сочным. Ее волосы, раньше напоминающие метелку, теперь едва ли смахивали на веник из прошлогодней полыни. И прикосновение к ней напомнило прикосновение к бездушному пергаменту. Это разочаровывало. Вдруг дело серьезнее, чем ему показалось на первый взгляд?       Он снова захныкал. Что-то происходило. Точно что-то происходило между ними, но Драко не мог найти этому название. Иногда его озаряло, насколько это странно, но он тут же прогонял эту мысль. Драко воспринимал как должное и запертые двери особняка, и гнетущую тишину, и Бобби с горой посуды, и самого себя в роли прислуги.       — Принеси, подай, унеси. Жарко, холодно, сыро, сухо…       Гермиона ничего из этого вслух не говорила, но Драко было достаточно одного на нее взгляда, чтобы разобраться, в чем дело. Кажется, в компании Поттера и Уизли она не была так прихотлива. А сейчас совсем избаловалась.       Драко тяжело вздохнул. Окинул ее еще раз пристальным, изучающим взглядом. Грейнджер выглядела все так же прекрасно, только совсем капельку нездорово.       — Это солнце, да? — спросил он. Воспоминания, близкие к созерцанию проделок Гигантского кальмара, появились словно из ничего. Быть может, тогда он в нее и влюбился. Ветер играл с ее волосами, на ее коленях была огромная книга, целый талмуд, а рядом, кроме Гигантского кальмара, который никогда не был соперником, — ни души. Гермиона пряталась от солнца в тени раскидистого дуба. — Это солнце тебя так печет? Если приглядеться, то на Гермионе можно было заметить несколько темных пятен — следы от ожогов. Драко остервенело, зло задернул штору. Он был готов сам лично потушить солнце, только чтобы больше не видеть ее рук, упертых в бока, и не слышать ее вопроса, разрезающего барабанные перепонки: «И как ты это допустил?».       Он метнулся к столу и взял лупу, ту самую, которая досталась в наследство от отца. Кроме дома и пары сотен седых волос. Прищурившись, он под увеличением рассмотрел ее увечья и, убедившись, что страшного ничего нет, в голове сделал пометку: купить крем от ожогов. А то как же они поедут на море, если она так быстро обгорает? И чтобы Гермиона окончательно сменила гнев на милость, Драко решил закрепить успех. Он наколдовал полный стакан ледяной воды и спросил:       — Хочешь?       Ответом снова стало молчание. И Драко, привыкший к такому, расценил это как знак согласия. Он наклонился над подоконником и…       Раздался грохот, по громкости превышающий битые тарелки Бобби. Хлопнула дверь, и кто-то — так сильно знакомый, но будто бы из другой жизни — переступил порог грейнджеровской опочивальни и, хмурясь, смотрел за действиями Драко. Малфой сначала решил игнорировать незваного гостя, а потом вспомнил, что Блейза игнорировать — себе дороже, повернулся к нему и слегка наклонил голову в ожидании комментариев. Блейз прокашлялся.       — Здорова! — махнул рукой он и опасливо, будто Драко — это уже не Драко, а какая-то бомба замедленного действия, сделал пару шагов вперед и внимательно осмотрел все вокруг. Ему на глаза попалась задернутая штора, лупа, уже пустой стакан и дрожащие руки Драко и… Грейнджер. Больше всех его удивила Грейнджер. Но с нее станется. Она удивляла бесконечно всех и всегда, и Блейз просто не стал исключением. Драко кивнул старому другу. Они не виделись год. Наверное, потому что Драко запер Мэнор для всех, кто приходил туда без приглашения. Или потому что Блейз настолько ужасный друг, что Драко его не приглашал. Или, наоборот, хороший, поэтому и не приглашал. Одним словом: для Блейза все было в новинку.       Драко погладил Гермиону по голове: она тоже к гостям не привыкла. И, честно говоря, Драко считал, что громкие звуки ее пугают.       Глаза Блейза округлились в удивлении.       — Значит, твой домовик не врет? — поднял он бровь, и на его лице, обласканном итальянским солнцем, выступило беспокойство. Драко скривился.       — Смотря о чем, — настороженно заявил он. Чужих людей в свои семейные тайны он посвящать не собирался, и домовик еще ответит за свою болтливость. Драко терпел, когда Бобби шептал себе под нос проклятия. Драко терпел, когда тот бил посуду. Когда тот смеялся над ним. Смеялся над Гермионой. Но предательство Драко не потерпит. Блейз закатил глаза. Он сделал еще пару шагов вперед, поравнялся с Драко, а потом приблизился к подоконнику. Драко надо было бы сразу его оттолкнуть, но он сплоховал. Не сразу опомнился. Не сразу вспомнил, что все кругом — враги и никому доверять нельзя. И, если бы не реакция Драко, годами отточенная игрой в квиддич, Блейз бы совершил непоправимое: он бы ее столкнул! Он кинулся к Блейзу и выхватил из его рук драгоценный горшок. Любовно прижал к себе. Погладил. Теперь сухие прикосновения его не смущали: главное, что она выжила. А с остальным они разберутся.       — Т-ш-ш, — прошептал он, наклонившись. Блейз, потирая пострадавшую руку, шокировано произнес:       — Я понимаю, Малфой, что у тебя безответная любовь. Но, ради Мерлина, выкинь ты это увядающее каланхоэ и обратись в Больницу святого Мунго. Там, кстати, новый колдомедик Грейнджер-Уизли ведет прием…