Гиджил

      Ещё никогда Чонгук не проклинал день своего рождения так, как сегодня.       «Прекрасную новость» ему поведал отец, собственной персоной, сразу после завтрака, чтобы не тянуть волка за хозяйство и сразу начать все приготовления к грядущей королевской охоте. Сама по себе охота никак его не волновала, он был далёк от подобного времяпрепровождения более всех прочих, и не понимал, как можно получать удовольствие от убийства животных, пусть те и нужны для пропитания.       А вот то, что наградой лучшему охотнику станет он сам — волновало, и очень даже.       Королева однако его протестов не разделяла. Созвав едва ли не всех служанок дворца в покои своего самого младшего сына-омеги, она со счастливой улыбкой раздавала команды, и под её чутким руководством делалось несколько дел одновременно. Она пыталась и Чонгуку внушить, насколько великая ему выпала честь и как важно отдавать дань обычаям предков, но омега её речами не проникся и разделять точку зрения матери на абсолютно варварскую традицию не соглашался ни в какую. Хорошо рассуждать о подобном, когда ты уже состоялась как омега, выйдя замуж за самого короля...       Чонгук не хотел ложиться под совершенно незнакомого альфу, которого больше никогда не увидит, будь тот хоть трижды лучшим охотником королевства.       Но права голоса у него не было. Уже ближе к вечеру он скрепя сердце послушно спустился со служанками до купели, где ему позволили самолично помыться, а после в шесть рук натёрли тело благоухающими маслами. Никаких дорогих нарядов не требовалось: его наготу прикрывало лишь бельё и полупрозрачные шёлковые шаровары белого цвета, символизирующие чистоту и невинность; на плечи легла такая же лёгкая, наглухо запахнутая накидка из тёмно-бордового сатина с капюшоном, что скроет личность омеги от глаз любопытных горожан. Заключительной частью стала ажурная белая маска, что спрячет половину лица и сохранит тайну личности ото всех, кроме старейшины, который и проведёт ритуал.       И всё же процедура омеге казалась весьма унизительной.       Уже перед самым выходом ему старейшина протянул две склянки со снадобьями; на беззвучный вопрос, что отразился в его взгляде, седовласый альфа пояснил:       — Эта настойка до поры до времени скроет ваш запах, Ваше Высочество, иначе альфам отшибёт мозги, — пробурчал, словно бы раздосадованный тем, что вообще приходится что-либо объяснять. — А здесь — специальный эликсир, который воздействует непосредственно на вашу внутреннюю сущность. Вы хоть и рецессивный, всё же дополнительная мера предосторожности не помешает.       Скривившись, словно от боли, омега всё же залпом выпил сначала одну настойку, а после и другую, предпочитая сильно не зацикливаться на происходящем.       Рецессивный. На нём словно выжгли клеймо, изрёкши диагноз вслух, разбив тем самым надежды на светлое будущее ещё до того, как Чонгук научился говорить. Его старшие братья и сёстры с рождения окружены заботой и в будущем будут выгодно пристроены, ему же отвели постыдную роль награды для человека, которого он никогда больше в своей жизни не увидит. Его девственность заберут, словно трофей, и после подобного омеге уже будет не позволено стать чьим-то мужем и завести детей.       Позорное пятно на фамильном древе древнего монаршего рода.       И всё же в данный миг ему хотелось лишь одного: чтобы всё это просто быстрее закончилось.       Юношеское тело мелко подрагивало от волнения к тому моменту, как Чонгук в сопровождении всё того же старейшины оказался на небольшой полянке в чаще леса. В самом её центре горел исполинских размеров костёр, вокруг раздавались громкие разговоры и смех, некоторые из собравшихся претендентов устроили небольшие состязания, демонстрируя остальным свои навыки и силу.       Чонгука подобное не впечатляло, лишь селило ещё больше омерзения в груди.       Тишина повисла над поляной, стоило альфам узреть фигуру единственного в радиусе километра омеги. Чонгук едва заметно поёжился, ощущая на себе эти липкие голодные взгляды, которых не скрывали маски, юное сердце зашлось сумасшедшим ритмом от страха, ведь ему предстоит разделить ложе с одним из этих похотливых мужланов, которые, даже не зная чужой личности, готовы были взять его прямо здесь, в присутствии свидетелей. Он мысленно порадовался, что принял тот отвар, чтобы заглушить природный запах, иначе альфы потеряли бы контроль задолго до начала обряда.       Пользуясь тем, что его лицо сокрыто, Чонгук вскользь пробежался глазами по толпе мужчин, мысленно каждому высказывая своё отвращение и протест. Однако долго наблюдать ему не позволили: старейшина, коротко напомнив всем правила предстоящей охоты и объявив начало церемонии, прихватил омегу под локоть и потащил в одному Богу известную сторону.       Примерно через пару минут блуждания по лесу они вышли к маленькой полянке, что раскинулась у подножия горы, в основании которой ютилась небольшая пещера. Вопреки опасениям Чонгука, та не оказалась ни сырой, ни затхлой; наоборот — пол укрыт коврами, в отверстиях стен и на выступах потрескивало пламя многочисленных свечей, освещающих пространство, запах фимиама кружил голову переплетением и удачным сочетанием ароматов. Но его внимание привлекло самодельное ложе, сделанное из крепких брёвен и досок и щедро устланное мягкими шкурами.       Омежьи щёки запылали.       Если бы это было с его согласия, то Чонгук бы посчитал, что здесь довольно романтично.       Бесцеремонно отобрав у него плащ — единственную вещь, с которой Чонгук более-менее чувствовал себя в безопасности, — старейшина окинул его хмурым взглядом и толкнул на ложе, вынудив растерянно плюхнуться на локти.       — Советую тебе проявить покорность и не пытаться сбежать, — безжалостно припечатал напоследок. — Детскими истериками и капризами ты лишь опозоришь свою семью.       Поджав губы, Чонгук вскинул подбородок и наградил старейшину уязвлённым взглядом. Очевидно, то, что вскоре будет опозорено и осквернено его собственное тело, мало кого волновало, но отменить эту унизительную церемонию было не в силах омеги.       Всё, что ему оставалось — это надеяться на то, что победивший в состязании альфа окажется хотя бы немного симпатичен, не будет состоять в браке и не поведёт себя с ним, словно дикое животное. Пусть его внутренняя сущность и была рысью — хоть здесь повезло не оказаться слабым, — всё же в человеческом теле он себя сильным никогда не чувствовал.       После ухода старейшины Чонгук не почувствовал себя лучше, а ведь надеялся на это. Мысль о побеге то и дело посещала его голову, пока от сильного волнения по коже стекали капельки пота — даже волосы взмокли и прядями прилипали ко лбу и щекам. Казалось, сердце с каждым новым ударом билось всё сильнее и быстрее и вот-вот не выдержит такого напряжения, разорвавшись прямо в груди, из-за первобытного страха и благовоний воздуха отчаянно не хватало, а под плотно стиснутыми веками начало пощипывать.       Лежать распластанным на ложе не хотелось. Не хотелось оказаться в положении, когда на тебя уже с порога посмотрят свысока, обозначив твой унизительный статус, однако ноги Чонгука совершенно не держали, ослабли, как и всё тело — очевидно, в его отварах были дополнительные ингредиенты, призванные сделать его покладистее и сговорчивее.       — Ненавижу эту жизнь, эту семью, эти чёртовы традиции… — просипел сквозь зубы, яростно стерев с уголков глаз пару злых капель, пообещав самому себе, что от него никто слёз более не дождётся.       С трудом выдерживая такие эмоциональные перепады, Чонгук, стиснув зубы, принялся молиться о другом. Чтобы альфы оказались никчемными охотниками; чтобы их стрелы не достигали своих целей, а живность, которую те преследовали, оказалась либо чересчур быстрой, либо испарилась из леса вовсе.       Почему он должен отдавать своё тело и свою девственность кому бы то ни было против своей воли? Чонгук всегда мечтал, что однажды встретит человека, которого искренне полюбит, выйдет за него замуж и лишь после этого подарит самое дорогое, что у него есть… А теперь к нему со всех сторон подступала паника, мешая дышать и едва не до боли ускоряя пульс.       Однако послышавшиеся у входа уверенные шаги, раздавшиеся спустя всего полчаса после начала обряда, остановили сердце вовсе.       Сжав зубы, Чонгук распахнул глаза, в которых страх перед неизбежным, обида на родителей и гнев перед дурацкими традициями боролись за первенство. Как раз в это самое мгновение в пещеру вошёл высокий поджарый мужчина, чья макушка почти доставала до каменного свода. Длинные тёмные волосы красивой копной струились по спине и плечам, немного завиваясь кольцами, и от висков были забраны назад, перевязанные на затылке кожаным шнурком. Полные мягкие губы были слегка приоткрыты, ноздри раздувались, словно мужчина одновременно и дышал, и пытался учуять чонгуков запах. Верхнюю часть лица надёжно закрывала маска, однако янтарные глаза в прорезях хищно поблёскивали и завораживали.       «Тигр», — пронеслось у Чонгука тревожное в голове.       Тигры по натуре своей были искусными охотниками, мало кто из других оборотней семейства кошачьих мог потягаться с ними в этом умении. Омега слышал, что те по натуре своей совсем не однолюбы, постоянных пар не заводят и хранят верность лишь в брачный период, — остальную же часть жизни проводят в одиночестве. И Чонгук понимал, что они здесь не для того, чтобы сочетаться браком, однако что может быть хуже неверного партнёра?       «Мало того, что придётся через унижение пройти, так ещё и стать одним из многих», — мысленно проскулил и продолжил исследование.       Внешние данные вызывали у омеги робость. Мощное тело мужчины, сокрытое лишь кожаной набедренной повязкой, лоснилось от пота после преследования добычи, грудь и плечи вздымались от частого тяжёлого дыхания, а крупные мышцы перекатывались под кожей из-за каждого движения.       Вероятно, сейчас перед Чонгуком находился самый сильный представитель, живущий на этой территории.       Тревожные мысли мучили до тех лишь пор, пока тяжеловатый запах древесины, камфоры и смолы, заполонивший собой небольшую пещерку и даже сумевший вытеснить аромат фимиама, не накрыл Чонгука крепким терпким облаком. Изо всех сил стараясь держать глаза открытыми, а голову — опущенной, омега почувствовал, как заканчивается действие первого отвара, и его нежный запах жасмина вплетается в чужой, разбавляя эту тяжесть. Но вот остановить себя от любопытства не сумел, принявшись рассматривать мощное тело, которое альфа демонстрировал с гордостью, не стесняясь и не скрываясь.       К вящему неудовольствию самого Чонгука, внутренняя омега от партнёра была в абсолютном восторге и разве что не мурчала от удовольствия.       Даже несмотря на то, что лицо мужчины, как и его собственное, было наполовину скрыто маской, Чонгук был уверен, что альфа невероятно красив. Эта волевая линия челюсти, мягкие розовые губы, прямой нос и жгучие глаза цвета медового золота говорили как минимум о том, что стоящий напротив симпатичен — как максимум, что у того отбоя не было от омег в реальной, не скрытой маской таинственности жизни.       И всё же сегодня они оба здесь вовсе не для того, чтобы любоваться — Чонгук опомнился лишь, когда альфа, напряжённый, словно струна лютни, из-за омежьего запаха, принялся избавляться от лука и колчана со стрелами, висевшего у него на спине. За ними последовал массивный тяжёлый кинжал с кожаным ремнём, что висел у него на поясе с левой стороны — от каждого оружия мужчина избавлялся медленно и без резких движений, как бы давая понять, что вреда не причинит. А после так же осторожно, но решительно двинулся в сторону омеги, и он едва успел подавить в себе протестующий скулёж, стиснув пальцами шкуры.       Очевидно, то, что Чонгук открыто проявлял непокорность: твёрдо смотрел в глаза, держался ровно и упрямо, — подбирающегося к нему альфу ничуть не смущало и не злило, хотя любой другой на его месте пришёл бы в ярость. Уже остановившись около ложа, тот издал тихое рокотание, успокаивая, и выпустил расслабляющие феромоны, на которые омега отреагировал неожиданно даже для себя — тихо пискнул и откинул голову, демонстрируя открытое беззащитное горло.       Чёртовы омежьи инстинкты, будь они неладны…       Большая мужская фигура, нависшая над ним, Чонгука откровенно пугала, однако первое прикосновение альфы к его телу отличилось невероятной нежностью. Успокаивающе огладив крупной, немного шершавой ладонью прикрытую полупрозрачной тканью голень, тот коленями забрался на ложе, остановившись напротив замершего и, кажется, даже переставшего дышать омеги. Тёплые пальцы спокойно развязали шёлковые тесёмки на краях штанин, освобождая щиколотки из плена, и уверенно, но без грубости развели ноги в стороны.       На сбившееся дыхание омеги альфа отреагировал тихим довольным урчанием.       После наступила очередь пояса свободных шаровар, с которым мужчина расправился гораздо быстрее, стянув те вместе с бельём, и вот Чонгук уже стыдливо, несмотря на наличие маски, прикрывает горящее лицо ладонями, хотя бы так прячась от обласкивающего взора. Теперь его ничто не скрывало, и чужим глазам предстал уже полувставший от нехитрых касаний член, что неуклонно с каждой секундой твердел всё больше.       Чонгук упрямо уверял себя в том, что это — всего лишь физиология; что тело, так вероломно предавшее его в этих уверенных руках, просто поддавалось инстинктам и чужим феромонам, но уж никак не его личному желанию. Что даже испытываемое после процесса физическое удовольствие ни капли не заглушит того отвращения и унижения, которое он будет чувствовать внутренне. И он уж точно не простит подобного ни своим родителям, ни чёртовым варварским правилам давно истлевших в земле предков.       И всё же с первым, внезапно трепетным прикосновением к оголившейся коже голени здравые мысли покинули голову омеги, освобождая пространство для нахлынувших приятных ощущений. Чонгука не знали, но касались с благоговением, с каким обычно приходят на молитву к любимому божеству; губы целовали тело, начиная от всё тех же щиколоток, настолько нежно, что ему даже стало неловко. Альфа тихо рокотал, притираясь щекой к бархатистой омежьей коже, мягко, но настойчиво проминал пальцами пышные бёдра и, похоже, отчаянно боролся со своей внутренней сущностью, что упорно подбивала его укусить, пометить сладкого, вкусно пахнущего омегу, обозначить своим.       К своему стыду и ужасу, увидев чужие удлинившиеся клыки, Чонгук испытал отнюдь не отвращение, а прилив жара, представив, как те окажутся глубоко всаженными в его плоть.       Омегу уже откровенно трясло от чужой близости и нежного обращения. Взгляд мужчины — не юноши, а именно зрелого, серьёзного мужчины, который определённо способен и принести в дом добычу, и защитить от дикого зверя, — приковал его к ложу намертво. И чем дольше Чонгук дышал чужим тяжёлым запахом, тем сильнее убеждался в том, что действие второго отвара, которым напоил его старейшина и которого должно было хватить до рассвета, тоже заканчивалось. По телу медленно разливалась раскалённая патока, а запах жасмина становился всё насыщеннее, вынуждая альфу втягивать тот носом глубже.       — Что за... чертовщина?.. — Он откинул голову назад, вновь предоставляя доступ к шее, к которой тут же приникли с влажным поцелуем. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась, а желание укутаться в сильные объятия внезапно умножилось.       Второй отвар был призван не допустить преждевременной течки у омеги. Возбуждённый охотой и желанной наградой за победу в той, альфа мог надавить на омегу феромонами слишком сильно и невзначай спровоцировать ту — подобное могло случиться даже с рецессивным Чонгуком. Но вот чего старейшина не учёл: шанс один на миллион, однако альфа также мог оказаться доминантным и предначертанным, а от такого расклада никакие отвары не спасут.       Именно по этой причине мужчина, прижавший омегу своим телом к ложу, покорно позволял потребности защитить и занежить распускаться в груди, словно побегам плюща. Чонгук же столкнулся с совершенно другой проблемой. Его одиночество, прежде маячившее где-то на границе сознания, словно назойливая муха, сейчас ощущалось как никогда остро; чувство уязвимости и беззащитности давили тупым проржавевшим лезвием куда-то в грудную клетку, вынуждая влагу застилать глаза.       Чонгук никогда прежде себя не жалел и в глазах других жалким старался не выглядеть, но рядом с этим альфой под действием течки на плечи навалилось всё то, что годами кропотливо сдерживалось и пряталось за семью замками. И всё бы ничего, вот только расплакаться на глазах сильнейшего представителя Трёх Территорий — самое жалкое из всего, на что омега был способен.       Тем удивительнее было осознать, что мужчине его поведение не показалось ни смешным, ни тем паче жалким.       — Не бойтесь и не плачьте, — тот пальцами смахнул скатившуюся из-под маски по вискам влагу и оставил по поцелую на каждой щеке. Но вместо успокоения желание плакать у Чонгука усилилось — от тёплого хрипловатого и тягучего, словно мёд, голоса человека, к которому тянулась каждая клеточка тела. — Я ведь рядом.       Всё изменила одна-единственная фраза. И внезапно Чонгуку стало не важно, что до сего момента он в глаза не видел этого альфу; что ещё совсем недавно противился насилию над собственным телом, хотя сопротивляться в любом случае не имел права; что становилось мерзко от одной только мысли о чужих нежеланных прикосновениях в таких местах, в каких омега сам себя не касался.       Теперь мужчина, наградивший его ответный взгляд ласковым взором и с упоением втягивающий запах принца, не просто не пугал и не был противен — наоборот стал самым необходимым. Чонгук, облизав пересохшие губы, укрытый под крепким телом, вдруг ощутил жгучую нужду навеки остаться в таком положении, чувствуя себя как никогда защищённым и желанным.       Робко потянувшись, коснулся ладонью чужой гладкой щеки и выдохнул восхищённо, когда янтарь в глазах напротив вспыхнул искрами удовольствия. Мужчине нравилось, что омега перебарывал собственную робость и шёл на контакт, прикасался по собственному желанию, а не будучи подчинённым феромонами и тяжёлой альфьей аурой. Чонгук готов был поклясться, что видел в этих всполохах немое обожание, преданность и любовь, хотя понятия не имел, отчего мужчина так с ним возится и откуда взялись все эти чувства.       — Вы можете понести от меня, — огладив ладонью поджавшийся от прикосновения живот Чонгука, прохрипел альфа.       Несмотря на инстинкты окутать ранимого юношу лаской и вниманием, на нужду взять это желанное сладкое тело, что всё крепче перехватывали бразды правления у разума, мужчина пытался сдерживаться хотя бы ради того, чтобы не напугать своим напором растерянного омегу — который, судя по его виду, устроился под ним с большим удобством. Пара, что перестала испытывать страх и отвращение, начала понемногу расслабляться и уже не так категорично противилась соитию, заставляла того испытывать гордость, однако попробовать её на вкус хотелось не меньше.       — Меня пугает не это, — стерев со щёк солёную влагу, Чонгук пытался успокоиться, не понимая собственного поведения. Никогда не был ни слабым, ни слишком чувствительным, и вдруг такое... — А то, что с рассветными лучами я снова останусь один. Да и никто не позволит мне выносить этого ребёнка.       Точно не в себе, иначе устыдился бы и ужаснулся тому, что обсуждал такие важные вещи настолько обыденно, будто на самом деле был замужем и грядущее дитя планировал сильно заранее. Под кожей зудела каждая клеточка, и то, что ещё недавно вызывало омерзение даже в мыслях, теперь хотелось ощутить на себе. Чонгук не был влюблён, но готов биться об заклад, что после этой ночи он выйдет из пещеры совершенно другим человеком, чьим сердцем завладеет конкретный альфа.       — Нам дарована целая ночь, и хорошо бы сперва поговорить, но вести с Вами беседы сейчас выше моих сил. — Альфа приник ртом к вспотевшей шее и проложил дорожку до самого уголка алых губ, что так и напрашивались на поцелуи. Чонгук тихонько всхлипнул и впился пальцами в широкие альфьи плечи, притягивая того ближе и совершенно забывая обо всём, кроме прикосновений. — Обещаю, мы обсудим всё… как только я посажу Вас на свой узел.       Нагрянувшая течка не сделала Чонгука рабом животных инстинктов, не отключила рациональное и не превратила его в жадную до похоти куртизанку. Однако разница всё же была: необъяснимо и странно, но ему казалось, что перед ним не чужой человек, которого он сегодня впервые в жизни увидел, а родной, самый дорогой сердцу — желанный и в физическом плане тоже. От внезапно накативших эмоций в глазах защипало сильнее, и в следующую секунду по щекам вновь покатились хрустальные слезинки, что мигом привлекли мужское внимание.       Альфа над чужими скачущими эмоциями смеяться даже не думал — понимал, как много всего свалилось на беззащитного принца, которого хотелось искусать с головы до пяток. Сцеловав солёную влагу с порозовевших щёк, тот отстранился, наблюдая, как затрепетали слипшиеся от слёз реснички, а после, недолго думая, потянулся к завязкам на маске омеги.       — Что вы делаете?.. — удивлённо вопрошал Чонгук, впрочем никак чужим действиям не препятствуя.       — К утру на Вас будет моя метка, — без резких движений мужчина стянул маску и с благоговением, почти ощутимо огладил прекрасное лицо взглядом, — и я готов руку дать на отсечение, что после первой же сцепки Вы от меня понесёте, Ваше Высочество, — тот, убрав вещь подальше, с явным удовольствием наблюдал, как покрывались нежным румянцем щёки от его пристального взора. — К тому же, я и без того знаю Вас достаточно хорошо, каждый день наблюдаю Ваш светлый лик, поэтому не вижу смысла прятать лица.       Альфа мягко улыбнулся, увидев удивлённо округлившиеся глаза, нежно коснулся губами тут же прикрывшихся век и просунул руки омеге под спину, обняв его таким образом. Чонгук же, сглотнув вставший в горле комок и поборов внезапно накатившую робость, ответно потянулся к чужой маске, дабы избавиться от той, не встречая сопротивления. И тихо выдохнул, когда увидел лицо человека, что ему самой судьбой был предназначен, не понимая, как мог не обратить на него внимания, если они действительно каждый день видятся.       Впитывая в себя образ, кончиками пальцев прошёлся по лбу, спускаясь к носу, щекам и подбородку, пока внутри всё сильнее разгоралось восхищение, формировалась привязанность и зарождалось самое невероятное из чувств. Положив обе ладони на щёки мужчины, Чонгук притянул его голову к себе поближе, чтобы самому столкнуть их губы в поцелуе, покорно позволяя чужому языку проворно проскользнуть в свой рот. Рука крепче обвила тонкую талию, тогда как ладонь второй беспрепятственно поползла от живота к бедру, сжимая в хватке и сгибая ногу, забрасывая ту на поясницу альфы и удерживая под коленом.       Набедренная повязка мужчины теперь была единственной вещью, что отделяла их друг от друга.       Чонгуку было абсолютно не стыдно за то, что он намок от одного простого поцелуя, которым его наградили в следующее мгновение. Смакуя вкус губ, краснея лицом от влажных чмокающих звуков, он и не пискнул, почувствовав меж влажных липких половинок горячие длинные пальцы, что, не медля ни секунды, скользнули внутрь, не принеся с собой ни боли, ни дискомфорта. Запрокинув голову, Чонгук издал громкий стон, хотя и не подозревал, что способен на нечто подобное.       — Ваша течка нагрянула очень кстати, — рыкнул мужчина, его голос дрожал от нетерпения. — Вас не нужно готовить, Вы примете меня с лёгкостью без всякой растяжки.       Однако исполнять озвученное не спешил, мучая Чонгука неторопливым проникновением пальцев, которых отныне стало недостаточно. Нарочно вонзив ногти в кожу на спине, Чонгук мстительно куснул альфу за нижнюю губу, оттянув ту и просяще посмотрев в медовые глаза. Мужчина осклабился, привлекая внимание беспрерывно стонущего омеги к своим клыкам, и он бездумно потянул руку, касаясь острого кончика подушечкой.       Острые. Опасные. В ипостаси тигра наверняка несущие смерть любой добыче.              Однако совершенно безопасные для полностью открытого перед мужчиной Чонгука.       — Как ваше имя? — выдохнул омега, облизывая пересохшие губы и ожидая, когда выскользнувшие из влажного нутра пальцы заменит нечто другое.       — Тэхён, мой принц, — легонько куснул тот юношу под челюстью, словно был не в силах перестать смаковать нежную кожу.       Сглатывая и стараясь дыхание держать в узде, он за каждым движением альфы наблюдал пристально, ничего не упуская и одновременно словно смотря мимо. Однако чужой цепкий взгляд на себе чувствовал вполне ощутимо, не мог сдержать всхлипы, когда мягкие губы скользили по взмокшей коже, язык непристойно капли пота собирал, шершавой поверхностью щекоча у рёбер.       Никто не смел прежде на принца смотреть настолько бесстыдно, не дотрагивался с такой дерзостью, не помечал запахом так собственнически. Чонгуку казалось, что сейчас он даже самому себе не принадлежит в той степени, в какой принадлежит Тэхёну, что с его телом управлялся, будто искусный мастер с музыкальным инструментом. Со стороны наверняка могло показаться, что эта ночь у них далеко не первая.       Омега позволил себе расслабиться — вот так опрометчиво доверился мужчине, о котором не знал ровным счётом ничего.       Взгляд янтарных раскосых глаз в любой другой ситуации наверняка бы напугал Чонгука: слишком уж пронзительно и цепко те смотрели. Но в их глубине он видел то, чего не получал прежде даже от родной матери — нежность, заботу и стремление защитить, и ничто из этого не было продиктовано его течкой. Именно поэтому Чонгук окончательно перестаёт сопротивляться и, не отрывая взгляда, отклоняет голову вбок, давая больше пространства. Мужчина понимает его правильно: губами нежно касается сгиба плеча, ощущая, как под теми неистово бьётся жилка, словно зазывая. Но всё, что делает Тэхён — прислоняется к его плечу лбом и выдыхает так, будто касаться — это всё, что ему позволено.       — Столько лет я бережно откладывал в памяти каждую Вашу улыбку, каждый взмах ресниц, пусть ничего из этого никогда не было адресовано мне лично, — шепнул тихо, ошеломив Чонгука. — Каждый день видеть Вас, быть с Вами рядом и не иметь позволения коснуться ладонью щеки, украсть поцелуй — сводило меня с ума. Я был уверен, что Вас отдадут замуж за какого-нибудь заморского принца, и большее, на что я в таком случае смогу надеяться — это остаться подле Вас хотя бы в качестве презренного слуги. Но сегодня я был как никогда счастлив, что в замке невероятно болтливые служанки, благодаря которым узнал о Вашей грядущей участи. Возможно, это слишком нагло с моей стороны — воспользоваться ситуацией, — но я не мог отдать Вас кому-то другому. И решил, что Вы будете чувствовать себя менее оскорблённым и униженным, если в эту ночь с Вами окажется альфа, который по крайней мере без памяти в Вас влюблён.       Всхлипнув, Чонгук приник к манящему рту, крепко удерживая голову попытавшегося было отстраниться Тэхёна, не позволяя тому разорвать поцелуй. И чем дольше влажные губы порхали по губам, тем менее целомудренными и неспешными становились движения. Поддавшись напору омеги, мужчина вновь крепко стиснул его в объятиях, проглатывая каждый стон удовольствия, принимая каждый игривый укус и неловкий мазок языка, которым Чонгук пытался неумело вылизать чужой рот.       Разговоры были забыты. С новым стоном, трением собственного члена о чужую набедренную повязку и прикосновением губ к чувствительной коже Чонгуку всё больше становилось не важно, почему он оказался в этой пещере и что ждало его после. Сейчас для него было важно лишь то, что он уже долгое время любим мужчиной, который жадно оглаживал каждый его сантиметр, оставался сдержанным и не позволял себе грубостей.       Понести от того дитя теперь казалось благословением.       Выгнувшись в позвоночнике до хруста, когда влажные горячие губы с напором прижались к паховой складке, он позволил себе вплести пальцы в густую копну волос, на деле оказавшихся невероятно мягкими. Дав себе послабление, позволил на мгновение мечтам о совместном будущем предстать перед глазами, пока наваждение не развеялось встревоженным лицом Тэхёна, возникшим перед его.       — Я сделал Вам больно?       — Давай перестанем друг другу «выкать»? — некрасиво шмыгнув носом, предложил Чонгук, вновь взяв мужское лицо в кувшинку своих ладоней. — Мне странно слышать официальное обращение, когда я лежу под тобой обнажённым.       — Как пожелает мой маленький омега, — согласно мурлыкнул Тэхён, возобновляя поцелуй.       Отдавшись во власть настойчивых рук и губ, Чонгук потерялся в удовольствии, очнувшись лишь, когда почувствовал трение чужой разгорячённой плоти между ягодиц. Щёки вспыхнули с новой силой, но он подавил в себе желание спрятать лицо: слишком уж много обожания плескалось во взгляде напротив. Задержав дыхание, распахнул глаза, стоило Тэхёну толкнуться внутрь, входя головкой; мягкие стенки без труда растягивались, обхватывая член, Чонгуку не было больно — лишь… странно из-за непривычной наполненности.       — Дыши, мой принц, — рыкнул ему в шею Тэхён, тут же несильно прикусывая за ту, когда толкнулся вновь, сразу входя по основание.       Омега его приказу последовал, не задумываясь, но от избытка ощущений едва не захлебнулся воздухом, выпустив тот хрипящим стоном: головка уткнулась точно в комочек мышц. Он нещадно расцарапывал чужую мощную спину, дабы избавиться хотя бы от части переполнявших его эмоций, и запрокидывал голову, млея от того, как Тэхён влажно вылизывал его горло, прикусывая местечко, где к утру займёт своё место обещанная метка.       — П-подожди… — взмолился Чонгук, когда Тэхён начал двигаться, входя и выходя размашисто и быстро, не способный более сдерживать своих демонов. — Т-Тэхён… С-стой… Н-нет…       Линия спины выгнулась плавной дугой, а пещеру наполнил густой стон. Чонгук с таким количеством чувств не справлялся, и хотя удовольствие от близости с желанным альфой лишь сильнее рвало его неискушённую душу на части, он только крепче прижимал к себе мужчину и жался сам, стискивая бёдрами чужие бока.       К утру на тех от хватки цепких пальцев наверняка останутся синяки.       Когда острые клыки вонзились в его плоть чуть ниже ключиц, от неожиданности Чонгук вопросительно пискнул. Это ведь не метка принадлежности — выходит… Тэхён не её имел в виду?       — Я обязательно доберусь до твоей шеи, омега, — лукаво ухмыльнувшись, тот показательно толкнулся бёдрами, простонав от узости и не без удовольствия сорвав хрип с губ Чонгука. — Но ты настолько сладкий, что хочется искусать тебя с головы до пят, чтобы каждый житель Трёх Территорий знал, кому ты принадлежишь — ты позволишь?       — Да! Пожалуйста… — взволнованно разрешил Чонгук, для верности несколько раз покивав головой. — Хочу носить твои метки.       Чмокнув только что оставленный укус, Тэхён принялся медленно опускаться ниже, постепенно покрывая метками желанное тело. Те украшали грудь, окольцовывали соски, запечатывали рёбра и клеймом ложились на животе и бёдрах, впрыскивая в кровь феромон альфы, который после этой ночи никогда не покинет Чонгука. Притягивая голову мужчины ближе к своему телу, омега уже не стонал, а, скорее, скулил и хрипло дышал, при каждом новом толчке чувствуя каждую венку и нежность тонкой горячей кожи члена.       Удовольствия стало больше, когда внизу живота начала затягиваться пружина, а собственное возбуждение в паху — пульсировать и как будто сильнее наливаться кровью.       — Тебе хорошо, мой принц? — видя его состояние, улыбнулся Тэхён. — Нравится чувствовать меня здесь?       Чонгук, не ожидавший того, что мужчина надавит ладонью ему на живот, вскрикнул и получил оглушительный оргазм, излившись на себя. Воспользовавшись его полуобморочным состоянием, тот приник к шее, широкими мазками языка подготавливая к грядущему, и стремительно вонзил клыки в плоть, всаживая те прямо в железу.       Чонгук захлебнулся криком боли, которая, впрочем, недолго продлилась: проникнув в кровь, доминантный феромон оставлял после себя лишь эйфорию и чувство принадлежности сильному представителю. Тэхён не сразу вынул клыки, удостоверившись, что всё сделано как нужно; омега закатывал глаза, ощущая альфу в себе и снизу, и сверху, и хотя ему хотелось отстраниться, чтобы не умереть от этого оглушающего количества эмоций, всё же прижал голову мужчины к своей шее поближе, ответив мурчанием на довольный рокот.       Непрекращающиеся толчки вынуждали Чонгука скулить из-за чрезмерной чувствительности, однако к тому моменту, как Тэхён последовал за ним, наполнив своим семенем и заткнув проход узлом, он успел возбудиться и кончить вновь.       Растёкшийся медузой на ложе омега на какое-то время и вовсе отключился, пока Тэхён, оставивший наконец его многострадальную шею в покое, ласково сцеловывал с его влажных век слёзы — и когда только успел заплакать?.. — и осторожно менял их местами, укладывая того на себя. Отдышавшись и мало-мальски придя в себя, он приоткрыл глаза, прислушиваясь к спокойному сердцебиению мужчины, и уткнул лицо тому в грудь, прячась от ничего не подозревающего альфы до тех пор, пока тот не почувствовал на коже влагу.       Чонгука без обиняков подтянули выше, насилу оторвав покрасневший нос от своей груди.       — Не плачь, мой хороший, — зашептали омеге на ухо, пока он зарывался поглубже теперь уже в шею и покрепче обнимал за плечи. — Я позабочусь о тебе.       — Мне страшно, — признался Чонгук. — Страшно, что будет утром. Меня заберут, и я больше никогда тебя не увижу.       — Я к тебе ближе, чем ты думаешь, — шепнул мужчина, успокаивающе погладив омегу между лопаток. — Возможно, ты не обращал внимания, но ты каждый день в поле моего зрения, я взгляда от тебя не отвожу ни на миг.       Казалось, Чонгук удивился вполне себе искренне.       — Я…       — Ты больше не будешь один, мой принц. Спи спокойно.       Неровно вздохнув, доверчиво зарылся лицом обратно в крепкую шею, быстро проваливаясь в спокойный сон.