Гиджил

      — Кто посмел поставить тебе метку?! — сверкая очами, взъярился король.       Чонгук на этот выпад заметно вздрогнул и поёжился, старательно уводя глаза так, чтобы не столкнуться с разгневанным отцовским взором. Буря, что сейчас бушевала в тронном зале, вполне ожидаема, поскольку спрятать метку от родителей было совершенно невозможно, и всё же он оказался не готов к тому, что его будут прилюдно распинать. К тому же, Чонгука продолжала одолевать течка, симптомы которой ворчливый лекарь помог снять ненадолго снадобьями, не забыв доложить об этом королю, рассвирепевшему хлеще некуда. И сейчас рядом с омегой не было совсем никого, кто заступился бы и прикрыл своей широкой сильной спиной: Тэхён Бог весть где, слуги боялись шелохнуться, братья и сёстры смотрели с безразличием, а королева всегда и во всём поддерживала сторону короля, даже загодя зная, что тот неправ.       И всё же давать себя в обиду не хотелось — особенно теперь, когда у него под сердцем, возможно, зарождалась новая жизнь.       — Вы ведь сами подложили меня под альфу, а теперь недовольны? — поджав трясущиеся губы, упрямо вперил блестящий влагой взгляд в жестокие глаза. — Меня, словно куртизанку, вырядили в бесстыдный наряд и велели покорно и без ропота раздвинуть ноги перед незнакомым альфой, — и я же в этом виноват?       — Как ты смеешь, паршивый щенок, огрызаться! — разразился тот гневом пуще прежнего. — От тебя требовалось лишь одно, но ты и с этим не сумел справиться! Позволил безымянному и наверняка безродному альфе влить в себя своё семя, да ещё и метку поставить — не удивлюсь, если ты сам же его об этом и упрашивал! Ты разочаровал и опозорил всю семью и за это будешь наказан: тебя запрут в покоях, пока я не решу, что с тобой делать! — И добавил громче для стражников: — Привести ко мне начальника королевской стражи сейчас же!       Чонгук, незаметно вжав голову в плечи, старался дышать как можно тише: не знал, зачем королю понадобился Хан, этот страшный человек, однако ему это вряд ли сулило что-то хорошее. И действительно — стоило мрачному мужчине войти в тронный зал, как у омеги вдоль спины побежали ледяные мурашки; тот же, дойдя до трона, пал перед королём на одно колено и преклонил голову.       — Ваше Величество, рад видеть Вас в добром здравии.       — Я вызвал тебя не для расшаркиваний, а чтобы ты отправил письмо Тёмному кругу и вызвал сюда паладина.       Услышав чужую просьбу, Чонгук распахнул глаза, в ужасе уставившись на отца.       — Но, Ваше Величество, паладина никто не видел уже более двух лет, в народе ходит слух, что он давно уже умер и в безвестной могиле похоронен…       — Вздор, — перебил того король. — Столь искусный воин не мог бесславно пасть от рук своих недругов и упокоиться в могиле без имени. Сделай всё, чтобы отыскать его и доставить ко мне в замок. Какой-то наглец осмелился поставить метку моему сыну, и я не успокоюсь, пока мне не принесут голову этого мерзавца на блюде, а сделать это способен лишь один человек!       Вздрогнув, Чонгук едва слышно захрипел, не в силах сделать полноценный вдох от страха за жизнь Тэхёна. Кем бы тот в итоге ни оказался — даже будь мужчина трижды могущественным представителем знати, — король с него три шкуры спустит и в лучшем случае запрёт в сырой темнице до конца дней, а в худшем… даже думать было страшно — сразу начинало тошнить.       — А до тех пор, я хочу, чтобы к принцу Чонгуку приставили лучших воинов, — продолжил монарх, едва не брызжа слюной. — Сопровождать его при каждом выходе из покоев, не отходить от его дверей — это вам ясно?!       — Как прикажете, мой Король.       Уважительно поклонившись, начальник стражи поднялся с колен и, бросив короткий взгляд, от которого пробрало могильным холодом, на Чонгука, покинул тронный зал, звеня доспехами. Посмотрев на отца, омега постарался вложить во взгляд всю свою обиду и несогласие с принятым решением, однако тот едва ли обратил на него внимание.       — А если я скажу, что влюблён в этого альфу? — вопрошал тихо, но его каким-то чудом услышали и, похоже, лишь пуще взбесились. — Что, если я ношу не только метку, но и его ребёнка, и хочу выйти за него замуж?       С каждым новым словом голос его звенел всё чётче, а перешёптывания между слугами становились всё громче, что явно не прибавляло королю хорошего настроения. Побагровев от ярости, тот вскочил на ноги и стиснул челюсти.       — И слышать не желаю из твоих уст подобной ереси! Твоя судьба уже предрешена: ты выйдешь замуж за лорда Чхве, который проявил удивительное терпение и милость, согласившись взять тебя в мужья.       Сомнений не оставалось: Чонгука продали, словно не самую лучшую кобылу из стойла, — вопрос был лишь в цене. Проглотив свою жадность, его родители с королевского плеча пожаловали наверняка немалых размеров зе́мли неподалёку от провинции, которой заправлял вышеупомянутый лорд, а также как минимум по сундуку золотых, дорогих тканей и самоцветов. А после свадьбы и отъезда омеги наверняка разнесут всем весть о том, какая сильная была меж ними любовь и как Чонгук не мог дождаться дня своего венчания. И никто не будет знать, насколько в действительности омегу тошнило от одних лишь мыслей о подобном.       Слугам болтать не позволят: одним отрежут языки, если необходимо, другим заткнут рты кошелями золота или угрозой ссылки на угольные рудники, — но в итоге молчать будут все, унесут эту ложь с собой в могилу.       — За что вы так со мной? — Непрошеный тихий всхлип сорвался с губ, но говорить омега пытался твёрдо. — Я всегда выполнял вашу волю, никогда не перечил и пытался во всём если не превзойти, то быть по меньшей мере не хуже своих братьев и сестёр. И всё же вы меня, словно тряпичную куклу, отдали первому встречному ради какого-то дурацкого ритуала предков, которые давно уже почили! — С каждым словом сдерживаемые чувства вырывались из-под контроля, брали над Чонгуком верх, и потому голос его повышался, а глаза блеснули-таки предательски влагой. — Даже плохой хозяин в непогоду не выбрасывает собаку под дождь, как же вы могли отдать на растерзание родное дитя?!       Королева, яростно сверкнув очами, подхватив юбки, спустилась вниз и решительно бросилась к сыну, в последнюю секунду вспомнив о приличиях и удержавшись от прилюдной пощёчины.       — Как ты смеешь выказывать подобное непочтение к предкам? Ты, невежда, считаешь, будто бы умнее старшего поколения, однако тебе не известно, что лишь благодаря этому ритуалу на твоём столе каждый год есть еда! Лишь благодаря этому ритуалу предки продолжают нам благоволить и не дают погибнуть урожаю на полях! Думаешь, просто совпадение, что соседние королевства который год борются с голодом, пока наше процветает? За все наши желания нам приходится платить, и для любой омеги это величайшая честь — быть избранным для подобной участи! — Старшая омега презрительно хмыкнула, осмотрев младшего ребёнка с ног до головы. — Но ты возомнил себя особенным, не так ли? Решил, что твоя жизнь будет важнее, чем жизни сотен других? И поэтому посвоевольничал, позволив чужому безродному альфе себя пометить? А этот прохвост, что он наобещал тебе? Что найдёт выход из ситуации? Что узнает твоё имя и возьмёт в мужья? Не будь таким наивным, Чонгук: личность омеги всегда держится в строжайшем секрете, а если нет, то никто и помыслить не сможет, что в обряде принимал участие сам принц. Ему от тебя было нужно лишь тело, и, получив желаемое, он наверняка уже давно и думать о тебе забыл.       Поджав начавшую дрожать губу и запретив себе проявлять перед этими людьми слабость в виде слёз, Чонгук упрямо вскинул подбородок; ни с ритуалом, ни с подобным заявлением не был согласен и Тэхёну вопреки любым словам верил гораздо больше, чем всем находящимся в этом зале вместе взятым. Невозможно было сыграть всю ту любовь и заботу, которые омега чувствовал в каждом слове и прикосновении, видел во взгляде, обращённом на него. Единственное, чего ему сейчас хотелось — это оказаться в объятиях, которые укроют от этих колючих взоров и невзгод.       Ничто не пошатнёт его веру в этого мужчину.       Тяжёлые двойные двери вновь распахнулись, впуская внутрь четверых воинов, облачённых в доспехи и вооружённых остро наточенными мечами. Забрала были подняты, поэтому Чонгуку не составило труда лицезреть холодные выражения на лицах, от которых кровь стыла в жилах. От таких не сбежать, не обвести вокруг пальца, не подкупить никакими благами, они не знают пощады или сострадания — все как один достойные преемники Хана…       Чонгук судорожно вздохнул: он никогда не увидит Тэхёна.       — Глаз не спускать с моего сына, иначе распущу к чёртовой матери весь ваш корпус и каждого отдам под трибунал! — дал наказ король.       Чонгука в ту же секунду обступили стражники — держась на расстоянии, но при этом омега всё равно задыхался от нехватки воздуха и пространства. Запахов чужих не слышал, очевидно, из-за специальных настоек, которые принимали все гвардейцы, служащие во дворце, однако и простого присутствия тех было достаточно, чтобы он почувствовал себя словно в клетке.       Во время пути, который было необходимо преодолеть до покоев, Чонгук то и дело натыкался на сочувственные взгляды, от которых во рту становилось горько. Ради собственного успокоения юноша накрыл дрожащими пальцами тэхёнову метку поверх кафтана и поймал себя на мысли, что вглядывается в глаза каждого встречного альфы в надежде встретить нужные медовые. Но с каждым новым взглядом эта надежда угасала, словно пламя догорающей свечи, а стоило тяжёлой деревянной двери захлопнуться у него за спиной, и вовсе ту потерял.       Сгорбившись, словно от неподъёмного груза, Чонгук позволил двум слугам в четыре руки вытряхнуть его из верхней одежды, оставив в одной лишь сорочке, и отвести в купальню, чтобы помочь смыть с себя стресс. В помещении стояла завеса из пара, который, оседая на каменных стенах, собирался в прозрачные капельки и струйками стекал на пол, оставляя после себя там и тут небольшие лужицы.       Не стесняясь своего нагого тела, омега спустился по каменным ступеням в купель и безропотно уселся у одного из бортиков. В тёплой воде плавали щедро добавленные травы, которые были призваны успокоить его эмоции, поскольку течка делала те весьма неустойчивыми, а рядом не было альфы, который мог бы это исправить, и на некоторое время Чонгук действительно почувствовал себя лучше, позволив немного забыться и помечтать.       Слуги же приступили к своим обязанностям: пока один намыливал ему волосы, не жалеючи используя специальный отвар, другой же заботливо натирал тело благоухающими маслами, но все запахи были не теми, которые омега хотел ощущать. Не было того единственного успокаивающего, что разом мог бы прекратить все его волнения и унять переживания, подарив вместо тех спокойствие и чувство безопасности.       Хотелось к Тэхёну — и как можно дальше от замка.       Когда каждая мышца в его теле всё же немного расслабилась благодаря комфортной температуре воды и мыслям об альфе, омегу так же заботливо обтёрли и, облачив в халат, отвели обратно в покои, оставив одного. Всхлипнув и почувствовав, как по бедру неспешно поползла первая порция густой смазки — очевидно, действие настойки, сдерживающей симптомы течки, закончилось, — вяло направился к постели, даже не считая нужным избавляться от жгучих слёз, что влажными дорожками перечёркивали щёки, холодя и стягивая кожу. Хотелось вновь нырнуть в ласковые объятия, прильнуть к горячему телу, почувствовать тяжёлый запах камфоры и смолы, что окутывал защитным облаком, и позволить альфе вновь сотворить с его телом все те восхитительные вещи.       Ненужный халат Чонгук сбросил, тут же обернувшись рысью для собственного удобства: переносить течку в ипостаси животного было гораздо легче, к тому же и себя омега ощущал не таким беззащитным, а вот от невесёлых мыслей спрятаться было не так просто. Да, его не заперли в покоях, ограничив перемещения по замку; его не сослали в какую-нибудь глушь расплачиваться за «грехи», однако же утешения он всё равно не находил. С тем конвоем, который приставил к нему отец, ему никак не отправиться на поиски Тэхёна, а тому — никак не подступиться к Чонгуку, что наталкивало на неутешительные выводы. И в итоге всё грозило вылиться именно в то, о чём говорил король: его просто отдадут замуж за человека, которого он уже сейчас ненавидел всей душой, не дав даже попрощаться с тем, кто зажёг огни в его сердце всего за одну ночь.       Запрыгнув на постель и покружив вокруг своей оси несколько раз, улёгся колечком прямо в центре, спрятав нос в мехе на животе. Чонгук прикрыл глаза и вдохнул слабый аромат альфы, шедший от метки. Ему легко было представить, что позади него, с удобством устроившись на спине и заложив руку за голову, дремал альфа; как вздымалась грудь того от глубокого дыхания, а на шее спокойно билась жилка; как напрягались и перекатывались под бронзовой кожей тугие мышцы, а крупные вены, словно жгуты бечёвки, обвивали руки. Картинка, вспыхнувшая перед глазами, была такой яркой и живой, что Чонгук сумел достаточно расслабиться, чтобы его в свои объятия утянул беспокойный сон.

***

      Дважды омега пробуждался ото сна.       Первый раз, когда почувствовал за спиной тёплое массивное тело, которое издавало негромкое урчание — такое, чтобы слышал Чонгук, но не слышала караулившая за дверью охрана. Шершавый язык ласково вылизывал его морду, мазок за мазком совершая повторяющиеся действия, что тоже действовало убаюкивающе.       Чонгуку ещё никогда не было так тепло, ещё никогда и никто в животной ипостаси не ухаживал за ним настолько интимно — даже мать не умывала в детстве, та, кажется, вообще ни разу не перевоплощалась, брезгуя природной натурой. Здесь же Тэхён, не спрашивая разрешений, не думая о том, что подобное могло омеге не понравиться — не могло, но это другой разговор, — просто окружил собой и делал то, что обычно делает лишь пара. Без колебаний, без раздумий о том, имел ли на это право — ибо только этот тигр и имел.       Тщательно поухаживав за пятнистой мордой рыси ото лба до кончика розового мокрого носа, перешёл к вылизыванию ушек с мягкими кисточками и небольших щёчек, подлазя под верхнюю губу и легонько проходясь по зубам и дёснам. Получился почти поцелуй, особенно когда Чонгук немного распахнул пасть и встретил чужой язык своим, облизывая тот и пару раз игриво лизнув тигриный нос.       Он так толком и не проснулся из-за течки, иначе устыдился бы собственных бесстыдных действий, густо порозовев всем лицом. В полудрёме, омега тихонько замурчал и вывернул голову, позволяя вылизать и свою шею, чем желтоглазый тигр немедля воспользовался, не забыв уделить внимание и метке. Утопая в такой желанной ласке, Чонгук умудрился пролезть под массивную лапу, притираясь поближе, и, уже вновь проваливаясь в небытие, почувствовал, как тигр с тихим тарахтением обнюхивал его мягкий живот.       Второе пробуждение выдалось более осмысленным. В себя принц пришёл уже в человеческой ипостаси, совершенно внезапно — от того, что жар словно бы подступился к нему со всех сторон, а запах альфы усилился и обволок собой, но дыхания не затруднил — наоборот, Чонгук принялся втягивать тот носом и инстинктивно потянулся к его источнику. Спросонья и от так и не сбавившей оборотов течки ему мерещились сильные руки, что оглаживали чувствительные бёдра, и горячие сухие губы, не спеша спускающиеся от груди к животу. Противиться собственным иллюзиям в планы Чонгука не входило, так что он позволял галлюцинациям беспрепятственно хозяйничать на своём теле, тихонько постанывая и всхлипывая из-за того, что всё это — не по-настоящему.       — Ну-ну, маленький, — тихо шепнули ему на ухо, прикусив мочку, и оставили по паре ласковых поцелуев на веках. — Всего на денёк тебя оставил, а ты уже плачешь.       Дрожь прокатилась по телу от знакомого хриплого голоса, что тягучей патокой разлился по венам, и Чонгук от внезапности распахнул глаза, скинув с себя грёзы сна. Медово-янтарные глаза напротив лукаво смеялись, мужчина наслаждался произведённым эффектом и растерянностью омеги и явно был доволен тем, что его не спешили отталкивать.       — Тэхён… — не веря собственным глазам, тихо шепнул Чонгук, пока сердце в груди ускорялось, всё быстрее и громче стуча о рёбра и просясь за них — в чужие ласковые руки. — Тэхён!       Громко всхлипнув, омега кинулся мужчине на шею, крепко обнимая руками, едва не душа, и до кучи обвил ногами торс, чтобы уж точно не отпустить от себя. Нос альфы тут же уткнулся ему в шею, язык широким мазком прошёлся по метке, оставив за собой влажный след и заставив Чонгука вздрогнуть. От загривка по телу волной понеслись мурашки, он податливо откинул голову, давая больше пространства, и замурлыкал от удовольствия, когда руки — те самые, в которые так хотелось укутаться весь день — наконец-то сгребли его в охапку, крепко прижав к телу напротив.       Чонгук зажмурился, чтобы не дать слезам пролиться — и так за сегодня делал это слишком часто, — и вслепую ткнулся губами Тэхёну в щёку, который, тихо рассмеявшись, поймал те своими, сразу же мажа между языком и беспрепятственно проникая им в горячий рот. Омега застонал прямо в поцелуй, позволяя себя буквально вылизывать, и неосознанно начал тереться о крепкое тело, что скалой нависало над ним, пряча от всего мира. Альфа в ответ на это голодно рыкнул и принялся спускаться поцелуями вниз по телу, проходясь по всем своим меткам и урча от того, что те за день его отсутствия не успели сойти с этого прекрасного тела.       — Как ты прошёл… м-м-м… м-мимо стражи? — прервавшись на стон, задал Чонгук мучающий его вопрос. Тёмные длинные пряди так и манили, и он решил не отказывать себе в удовольствии вновь ощутить их мягкость, глубоко закапываясь пальцами в шелковистость.       Тэхён ответил не сразу — сперва прокусил кожу бедра с внутренней стороны у самого паха, всаживая клыки в плоть поглубже, и обернул ладонь вокруг члена омеги, что уже упорно требовал к себе внимания. Чонгук не оглушил замок своим вскриком лишь потому, что вовремя прикрыл рот ладонями и впился в ребро одной из них зубами.       — Пробрался через балкон, — удостоил, наконец, ответом, тихо рыкнув от вида новой метки на оливковой коже. Альфа знал, что Чонгук и так принадлежит ему целиком и полностью, но заткнуть собственнические инстинкты был не в силах — да и зачем, если сам омега нисколько не против? — Король усилил охрану замка, но не существует в мире таких препятствий, что смогли бы удержать меня и не позволить добраться до моего омеги.       — А я твой омега? — немного капризно поинтересовался.       Сейчас, когда Тэхён рядом, очень легко было быть беззаботным. Однако страх, что тот скоро вновь его покинет, не отпускал, изредка сжимая свои ледяные лапы вокруг сердца, и оттого хотелось быть уверенным, что эта встреча — не последняя, и никому другому его не отдадут.       Мужчина моментально вскинул голову и тихо, предупреждающе рыкнул; его глаза засияли янтарём в полумраке комнаты, освещённой несколькими огарками коптящих свечей, одновременно и гипнотизируя, и вынуждая внутреннюю чонгукову рысь виновато поджать ушки. У него не было цели разозлить альфу — всего лишь получить очередное словесное подтверждение тому, что он теперь не свой собственный, а принадлежит другому. Поступки поступками, но слышать о чувствах тоже хотелось.       — Мне и так было сложно держаться вдали от тебя с самого рассвета, — приблизив своё лицо к лицу Чонгука, тот выпустил свои феромоны, делая омегу податливым и расслабленным, словно подтопшее на огне масло, в то время как запах камфоры и смолы проникал уже едва ли не под кожу. — Мой тигр всем сердцем желал перегрызть королю глотку за одну лишь мысль выдать тебя замуж за кого-то, кто не я, так что не испытывай моё терпение, омега. Ты мой, — рыкнул в самые губы, что приоткрылись навстречу лизнувшему их языку, — и нужно быть самоубийцей, чтобы утверждать обратное.       — Так ты слышал? — выхватил юноша главное для себя.       Выходит, Тэхён всё же был где-то неподалёку, а Чонгук и не заметил… Это удручало.       — Я приглядываю за тобой, даже если ты об этом не знаешь, маленький, — мягко заправив прядь волос ему за ухо, мужчина в противовес, совсем не ласково, сжал губы вокруг ареолы правого соска и сильно втянул тугую жемчужинку в рот; и проурчал от того, как на это действие отозвался омега — выгнулся в спине, хватаясь пальцами за подушку у себя над головой, и распахнул в немом стоне рот. — Я всегда рядом, Чонгук, всегда.       Принцу показалось, что последнее слово эхом пронеслось не только у него в голове, но и по всему замку, однако все мысли в ту же секунду разбежались испуганными кроликами, стоило Тэхёну начать свои сладкие пытки вновь. Они расстались всего несколько часов назад, его тело всё ещё хранило на себе воспоминания об упоительной ночи, что стала для Чонгука самой прекрасной, но это не значило, что ему хватило. Хотелось больше, хотелось дольше, хотелось крепче — и чтобы более не пришлось разбегаться, делая вид, что друг с другом не знакомы.       Он тоненько простонал, привлекая внимание Тэхёна, что самозабвенно выцеловывал ему живот и словно бы пытался там вынюхать что-то новое. Ярко горящие янтарём глаза завораживали и привораживали, делая Чонгука невероятно слабым и заманивая в свою ловушку всё сильнее и глубже. Подтянувшись к нему на руках, Тэхён по взгляду понял, чего от него хотят; опустившись ниже, но стараясь не давить на омегу своим весом, накрыл поцелуем мягкие губы. Те были для него слишком сладкими, мужчина готов был сутками их целовать, возвращаясь к ним снова и снова, наслаждаясь отзывчивостью и податливостью.       Сколько бы альфа те ни сминал своими, сколько бы ни проходился по ним языком, сколько б ни терзал зубами, губы Чонгука оставались такими же мягкими и желанными. Покрасневшие, потерявшие чёткий контур, припухшие — они сводили мужчину с ума, впрочем как и их обладатель, что смотрел так доверчиво и любяще, что сердце рвалось на куски.       Оставив уже саднящие подушечки в покое, Тэхён спустился к шее, покрывая поцелуями старые метки и клеймя нетронутые участки кожи новыми. И пока Чонгук отвлекался на лёгкие отголоски боли, стискивая в пальцах пряди его волос, а бёдрами — торс, мужчина плавно погрузил во влажное горячее нутро два пальца по самые костяшки, не встретив никакого сопротивления. Мышцы входа были всё ещё расслаблены течкой и их недавней близостью, и если что и заставили Чонгука чувствовать — так это приятную наполненность и желание ощутить там что-то более весомое.       — Никогда и никого так не любил, как тебя, — шепнули омеге в порозовевшее ухо, и вот теперь Чонгук захныкал: его в принципе никто и никогда не любил. — Пока я дышу, клянусь тебе — ты будешь окружён заботой и лаской, и пусть моя настоящая личность не пугает: я — смерть и страдания могу кому угодно принести, но только не тебе, мой маленький принц.       И Чонгук верит — каждому слову, потому что в них нет лжи, там чистая истина, которая и в глазах медовых видна невооружённым взглядом. И недавний страх перед возможной судьбой, что подготовил для него отец, растворился бесследно, уничтоженный чужой уверенностью и обещаниями, в которых омега не позволил себе сомневаться.       Самостоятельно двинув бёдрами, дал Тэхёну сигнал к действиям, на что тот мягко улыбнулся, погладив щёку омеги свободной ладонью, вынул пальцы, показательно поднеся те к лицу и, не прерывая взгляда, слизал с тех ароматную смазку. Выпустив из лёгких воздух, Чонгук стыдливо покраснел, но глаз не отвёл — ни теперь, ни после, когда мужчина, ведомый их общими желаниями, приставил к отверстию головку члена и толкнулся сразу на всю длину.       Так и не отводя взора от глаз друг друга, делили между собой этот момент близости; на каждый глубокий неспешный толчок Чонгук неровно выдыхал, на каждый резкий, до шлепка — захлёбывался стонами, которые Тэхён, не спеша, испивал с его губ. Лишь раз мужчина отвёл глаза — когда изливался внутрь, закупоривая проход узлом, и широкой ладонью оглаживал тёплый живот, наполненный его семенем.       — Если не в прошлый раз, то теперь точно, — шепнул самому себе под нос и, загнав узел поглубже, сорвал-таки с уст Чонгука тонкий скулёж, заставив того кончить следом.       Обессиленный, омега распластался на постели, уронив руки с альфьей шеи и сбросив ноги с торса. В ушах тонко звенело, голову, словно вата, заволок туман, а слова, что говорил ему Тэхён, никак не хотели складываться в предложения и обретать смысл. Он чётко сумел разобрать только тихий смешок — никак мужчина забавлялся и наслаждался, до какой степени залюбил своего омегу.       — Надеюсь, мой сын не будет таким же вредным, как его отец, — еле слышно буркнул Чонгук, открыв глаза и вперив взгляд в потолок — правда, вид на него тут же перекрыло насмешливое лицо Тэхёна.       — О, твой сын? Мне казалось, я принимаю непосредственное участие в его зачатии, — наиграно задумчиво изрёк мужчина и гортанно рассмеялся на зардевшееся лицо омеги и слабый хлопок кулака по плечу.       — Говорю же — противный альфа, — попытался серьёзным тоном отчитать того принц, но не сдержал улыбки.       Любуясь тем, как Тэхён большим котом ластился щекой к его ладони, Чонгук наконец-то ощутил то необходимое ему спокойствие и впервые за истекшие сутки поверил: его мужчина сделает всё, чтобы планам короля не суждено было сбыться.

***

      Хотя Чонгук и пообещал Тэхёну не волноваться понапрасну и просто терпеливо ожидать воссоединения, для него потянулись дни томительного праздного безделья и ощущения, будто над его головой уже занесли меч. Ему мало куда разрешалось выходить и строго-настрого запрещалось покидать пределы замка, поэтому большую часть времени принц предпочитал коротать в библиотеке или прогуливаться по саду, надолго задерживаясь у фонтана с журчащей водой, звук которой его хоть немного успокаивал.       Четверо стражников по-прежнему безмолвными тенями ходили за ним по пятам, в связи с чем почувствовать уединение было решительно невозможно; и пусть те в основном устремляли свои цепкие холодные взгляды по сторонам, а не пугали ими омегу, Чонгуку всё равно становилось не по себе. Была лишь одна вещь, радовавшая его до глубины души — король с каждым днём свирепел всё сильнее от того, что даже лучшим гвардейцам было не по силам отыскать паладина, который смог бы выследить Тэхёна. И омега каждый вечер усердно молился о том, чтобы этот тёмный рыцарь либо взаправду оказался мёртв, либо так никогда и не переступил дворцовых ворот: так его альфа останется в безопасности и сможет претворить свой план в жизнь — каким бы тот ни был.       Откровенно говоря, Чонгук слабо представлял, что именно Тэхён собирался делать. Единственным выходом был лишь побег, но с четырьмя цепными псами за плечами эта возможность сводилась практически к нулю, да и скрываться потом остаток жизни омега не желал. Хотелось выйти за стены замка свободным человеком, которому не придётся каждый день оглядываться в поисках стражников, что пойдут по его следу; хотелось, чтобы Тэхён стал ему законным мужем, а их свадьба не прошла в тайне ото всех где-нибудь в глухой провинции, лишь бы до короля не добрались слухи…       Хотелось освободиться от проклятых цепей, в конце концов.       Но от всех тревожных мыслей отвлекали перемены, незримые для других, но заметные ему самому, что постепенно происходили с его телом. Ему не нужен был лекарь, чтобы понять, в чём именно дело, и слёзы так и норовили увлажнить глаза; прятать те не было нужды: окружающие считали, что омега оплакивал свою участь, тогда как на самом деле Чонгук радовался.       И всё же демонстрировать свою радость старался не слишком сильно, чтобы королю не донесли, чего доброго. К тому же, болеть теперь Чонгуку тоже было крайне нежелательно — и дело не только в беременности: стоит лекарю осмотреть его, как тот сразу всё поймёт, и тогда уж будет не отвертеться. В этом замке у него, кроме Тэхёна, доброжелателей нет: отец в то же мгновение настоит, чтобы он от ребёнка избавился, а то и вовсе сделает всё без ведома омеги.       Щепотка безвкусного порошка в еду — и никто не спасёт ещё не рождённое дитя.       Чонгука затошнило от одной только мысли, насколько его семье плевать на родного сына и внука, что те не возгнушались бы прибегнуть даже к подобному зверству.       — Ваше Высочество, Вам нехорошо? — заломив жалостливо брови, поинтересовалась Херим.       Да, Чонгук не доверял никому, однако в его жизни всё-таки был светлый лучик в лице дочери кухарки, что была приставлена к нему служанкой. Несмотря на столь разное положение, для омеги улыбчивая жизнелюбивая девушка стала почти что младшей сестрёнкой — невероятно активной и весьма шумной. И всё же сейчас, нося под сердцем дитя, он не решился доверить свою тайну даже той.       Невольно испытал чувство вины за недоверие, но смолчал.       — Просто небольшое волнение, — успокаивающе улыбнулся Чонгук, продолжив свой путь к беседке.       Очевидно, по его лицу было видно, что сегодня омега не очень-то настроен вести светские беседы, поскольку Херим не продолжила ничего выспрашивать или просто болтать о пустом. Дойдя до беседки, укрытой вьющимися розами, Чонгук с тяжёлым выдохом опустился на скамью и поставил локти на небольшой деревянный стол, упёршись подбородком в ладонь. Они с Тэхёном не виделись уже несколько дней; причин пропажи своего альфы он не знал — знал только, что тому нужно было время «всё подготовить». Что именно скрывалось за этим «всем», Чонгук не ведал, но надеялся, что мужчина понимал, что делает, и в скором времени они снова воссоединятся.       Правда, как тот намеревался вызволять его из замка, представлялось с трудом.       Весьма сложно поверить в положительный исход, когда всю жизнь сталкивался лишь с несправедливостью, а родители относились к тебе, как к вещи. Да, его не использовали в качестве разменной монеты, дабы повыгоднее выдать замуж, однако это было бы и в половину не так унизительно, как подложить его под совершенно незнакомого альфу, а после — выбросить за ненадобностью. И Чонгук до конца жизни будет молиться всем известным и неизвестным богам за то, что этим мужчиной оказался именно Тэхён, который своего омегу никому не отдаст и не оставит.       Подавив тяжёлый вздох, он окинул взглядом территорию сада, пытаясь понять, что чувствовал. С этим местом было связано столь внушительное количество воспоминаний, ведь было его домом, но как дома Чонгук себя здесь никогда не ощущал: всё было каким-то чужим и безликим, холодным, а потому и скучать по замку он никогда не станет. Ему даже не важно, где они с Тэхёном в итоге окажутся, поскольку уверен — рядом с мужчиной ему везде будет хорошо и спокойно, лишь бы подальше от замка, в котором его ни во что не ставили.       На мгновение от промелькнувших перед глазами картинок — он в небольшом домике у тёплого очага держит на руках их с Тэхёном крошку, пока альфа заходит с улицы, неся в руках дрова для печи; за окнами поздняя осень, но сильное тело лоснится от пота после тяжёлого труда, от чего у Чонгука во рту скапливается слюна… — по губам омеги скользит лёгкая улыбка. И всё же продлилось хорошее настроение недолго: за ним вновь на сердце навалилась тревога, ведь эти видения будущего оставались туманными и всё ещё недосягаемыми.       Тишина цветущего сада вдруг перестала быть умиротворяющей, журчание фонтана более омегу не успокаивало. Стараясь дышать размеренно и глубоко, дабы не позволять себе предаваться печалям и тревогам, Чонгук решительно направился в свои покои; там, уткнувшись в подушки, что ещё хранили слабый запах Тэхёна, он думал лишь о заботливых руках, согревающих и укрывающих от напастей, словно нерушимая стена, и тем сумел незначительно утешиться.       А когда волнение всё же улеглось, почти не оставив за собою следа, к Чонгуку в покои вбежала запыхавшаяся Херим за несколько секунд до того, как стражники с лицами, на коих отсутствовала всякая эмоция, вломились туда же почти без стука. Те ничего не объясняли — кроме того, что король потребовал его незамедлительного присутствия в тронном зале, и побледневший Чонгук с немым вопросом в глазах воззрился на свою служанку, спешно поднимаясь с постели и путаясь ногами в простынях.       — Во дворец прибыл паладин, — тихо шепнула та уже на ходу, вынудив омегу сделаться совсем уж белым.       — О, святые духи… — обречённо выдохнул он. — Как гвардейцам удалось его отыскать?       — Слуги говорят, тот сам в замок явился, — продолжила доверительно шептать девушка. — Никто ведь не ведает, как паладин выглядит без своих доспехов и шлема, никто никогда не видел его лица, а потому и лучшие ищейки не разыскали бы его, если бы тот не изъявил желания. Он мастер скрываться, но его мастерство отыскивать других гораздо выше.       — Паладин дал согласие королю найти… моего альфу? — едва слышно прохрипел, протолкнув воздух меж непослушных губ.       — Простите, Ваше Высочество, мне о том не известно, я не успела дослушать — побежала предупредить Вас.       От вновь разросшейся в груди тревоги сердце заколотилось о рёбра, словно полоумное. Омеге не хотелось сталкиваться с человеком, который выследит и погубит того, кто стал ему так дорог, да и волноваться ему крайне нежелательно, но чем ближе он оказывался к тронному залу, тем сложнее было сделать полноценный вдох. Стоявшие у дверей гвардейцы распахнули те, пропуская принца вперёд, и Чонгук на ослабших ногах шагнул в неизвестность, крепко стискивая в ладони фамильную подвеску.       Треволнения усилились, стоило ему приблизиться к трону, неподалёку от которого возвышалась мощная фигура паладина, почти зримыми волнами источавшая мрачность и холодность. Тёмный рыцарь, словно в насмешку всем, был облачён в белоснежные латные доспехи, с его плеч до самого пола спускалась тяжёлая белая мантия, на спине висели два скрещенных меча. И всё же светлым образом никто не обманывался: собравшиеся чувствовали, сколь смертоносной может оказаться встреча с этим альфой.       Лица и впрямь было не разглядеть из-за наглухо закрытого шлема и опущенного забрала, а прорезь для глаз являла собой слишком узкое отверстие, не позволяя даже предположить их цвет. Чонгук невольно подумал, что передвигаться пешим в подобном шлеме не слишком-то сподручно, и такая таинственность, быть может, связана с тем, что лицо рыцаря сильно обезображено шрамами после многочисленных войн и столкновений с недругами. В противном случае омега не видел причин столь скрупулёзно скрываться за сталью и ревностно оберегать свою личность в тайне ото всех прочих. И если его предположение правдиво, то мужчину в некоторой степени даже становилось жаль, однако не настолько, чтобы тот хоть сколько-нибудь располагал к себе.       Сделав рваный вдох, омега с удивлением почувствовал запах знакомых феромонов, что окутали облаком и успокоили зашедшееся в панике сердце. Чонгук не знал, где находился их источник, понимал лишь, что Тэхён снова оказался в зале и ощутил его беспокойство. Он заозирался по сторонам в попытке отыскать в толпе знакомые медовые глаза, однако не находил тех ни среди слуг, ни среди гвардейцев, что с равнодушными лицами толпились вдоль стен.       — Приветствую тебя, паладин, сын Тёмного круга и прославленный воин! — Король говорил торжественным голосом, но Чонгука обмануть не смог: омега явственно распознал в том ужас, который монарх испытывал пред человеком, что был способен и его самого уничтожить. — Я призвал тебя, дабы…       — Мне известны причины, Ваше Величество, нет нужды попусту сотрясать воздух, — ответил мужчина; голос его был искажён из-за шлема и звучал приглушённо, но не менее величественно, чем вид самого рыцаря. От Чонгука также не укрылось, что тот не проявил почтения: не преклонил колена и даже головы не опустил — смотрел, как равный. — Я приступлю к делу сей же час, если мы закончили вести светские беседы.       Король стиснул зубы. Было видно: не по душе ему подобное панибратство, да деваться некуда, ибо наживать недруга в лице паладина — себе дороже.       — Мой сын будет счастлив оказать посильную помощь, — многозначительно глянул на Чонгука отец, и по глазам того он понял: самые страшные кары обрушатся на его голову, ежели посмеет артачиться и всячески утаивать от рыцаря необходимые сведения. — Осмотри его метку, запомни запах, допроси принца и принимайся за поиски.       Вскинув подбородок, рыцарь слегка повернулся к Чонгуку корпусом и указал рукой в сторону дверей, позволяя омеге пойти первым; однако король, обескураженно нахмурившись, весь подобрался на троне, словно готовился к прыжку.       — Есть ли необходимость куда-либо удаляться? — будто бы недоумённо поинтересовался. — Разве вы не можете сделать этого здесь?       — Я предложил Его Высочеству проводить меня в тихое место, где ему будет комфортно явить свою метку один на один, поскольку посмел предположить, что правитель сего государства не опустится до того, чтобы его сын — принц по крови и положению — переживал публичное унижение. Или я всё же ошибся?       Король вновь побагровел — на сей раз от злости, ибо паладин не оставил ему выбора: опровергнет данное предположение — самого себя опозорит в глазах подданных, а ведь тема авторитета всегда была для него довольно щепетильной. И всё же, проглотивши ярость, тому пришлось согласиться и сына в сопровождении паладина отпустить.       Твёрдо вознамерившись не подавать вида, насколько подобным отношением задет, и поджав губы, Чонгук подарил отцу полный упрямства взгляд и последовал к выходу, слыша за своей спиной тяжёлую поступь паладина, что следовал за ним по пятам, пока он сам инстинктивно вёл его в свои покои. Удивительное дело: несмотря на то, что тот был из числа тёмных рыцарей, омега не чувствовал страха, ему не хотелось съёжиться от взгляда глаз, которые невозможно было рассмотреть. Известный своим непоколебимым характером, рыцарь не наводил на хрупкого юношу ужаса, и Чонгуку начало казаться, что он попросту утрачивает инстинкт самосохранения.       И всё же находиться один на один с незнакомцем было не по себе. Омега, оказавшись в своей опочивальне, поёжился, понимая, что слишком долго оттягивать момент не получится: рыцарь узнает всё, что ему требуется. Решив всё же тянуть до последнего, Чонгук с твёрдостью повернулся, но фигура паладина, внезапно оказавшаяся слишком близко — нависшая над ним и словно занявшая всё свободное пространство комнаты, — всё же немного напугала.       Судорожно сглотнув, омега отскочил, как ошпаренный, однако мужчина направился к нему, прикрыв дверь и отрезав их обоих от прочего мира. Подобное поведение Чонгука не устраивало: будучи истощённым морально после всех тягот и дурного отношения со стороны родителей, ему хотелось хотя бы здесь чувствовать себя в безопасности, поэтому он призвал на помощь всю свою выдержку и бесстрашие, какие смог наскрести, чтобы вскинуть голову и решительно произнести:       — Я не позволю вам…       И осёкся посреди фразы: мужчина поднял забрало, являя омеге до боли родные янтарные глаза, что смотрели на него с лёгкой смешинкой — и прежней любовью. Спокойно, даже как-то лениво, Тэхён избавился от шлема, позволяя Чонгуку окончательно убедиться, кто перед ним. Нижняя губа юноши тут же затряслась, изо рта вырвался тихий всхлип, а глаза затянуло влагой, но ему не нужно было видеть, чтобы броситься мужчине на шею и покрепче обнять, пусть дурацкий доспех и мешал ощутить объятия так, как того хотелось.       — Мы с тобой видимся уже второй раз, а ты снова плачешь, маленький, — неодобрительно пожурил его Тэхён, осторожно наглаживая облачённой в железную перчатку рукой спину. — Разве у тебя есть повод для слёз? Я ведь обещал всегда быть рядом.       — Я же н-не знал, что отец, сам того не в-ведая, приставит ко мне м-моего же альфу, — со всхлипами буркнул Чонгук, успокаиваясь. Упёршись подбородком в верхнюю часть нагрудника, он шмыгнул носом, втягивая заодно любимый запах, и вперил в мужчину понурый взгляд. — Знаешь, я слышал, что сосватанный мне в мужья лорд уже направляется в замок.       — Никто не посмеет отдать тебя за кого бы то ни было замуж без моего согласия, — альфа старался говорить спокойным и мягким голосом, дабы не напугать омегу ещё больше, но стальные нотки то и дело просачивались. — Король не имеет власти надо мной, я лишь могу снизойти до согласия выполнить какую-либо из его просьб, и, не будь она связана с тобой, меня бы здесь не было. Но поскольку ты мой меченый омега, а отец к твоим желаниям так и не соизволил прислушаться, я тебя здесь не оставлю.       Кое-как расцепив одеревеневшие пальцы, Чонгук вытер щёки рукавами камзола и состроил самое сосредоточенное выражение, на какое был способен.       — Что же нам делать?       — Ничего, любовь моя, — ласково мурлыкнул Тэхён, избавившись от перчатки и пальцами погладив его зарумянившуюся щёку. — Всё уже давно подготовлено и сделано. Я, как истинный рыцарь своего ордена, пусть и тёмного, дам твоему отцу последний шанс поступить правильно. Ежели на моё щедрое предложение будет дан отрицательный ответ, у меня не останется выбора.       — Ты убьёшь его? — осипше поинтересовался Чонгук, округлив глаза.       Он не мог сказать, какие именно эмоции испытывал, проговаривая вслух подобные страшные вещи. Речь шла о его отце, но при этом тот не вызывал никаких тёплых чувств в душе своего младшего сына, лишь горькую обиду и глухую боль, — и всё же это его отец. В отличие от своей семьи Чонгук не мог хладнокровно перерезать горло братьям или подсыпать яда в еду родителей, поскольку, к счастью, унаследовал добросердечность и мягкость от бабушки.       Тэхён же удивил принца, тихо рассмеявшись.       — Нет, Чонгук, не убью. Ему достаточно будет просто знать, что я без колебаний могу это сделать, если он не отдаст мне тебя.       Бесшумно сглотнув, Чонгук во все глаза рассматривал мужчину, в чьих словах таилась неприкрытая угроза, а также способность эту угрозу исполнить, однако сейчас тот касался настолько трепетно, что он был не в силах собрать воедино эти два образа — смертоносного паладина и заботливого альфу. Омега не испытывал даже толики того страха, который должен был, наоборот чувствовал себя под защитой и в безопасности.       Любимым себя чувствовал.       — Тогда что дальше? — встав на носочки и подтянувшись вверх, носом уткнулся в тёплую щёку и приластился, улыбнувшись в ответ на грудное лёгкое урчание.       — А дальше — доложу королю, что нашёл альфу, который ему нужен, и попрошу твоей руки. И если монарх не глуп, то ему не придётся переживать унижений в присутствии своих подданных. Если же да… Так тому и быть.       — Я так боялся, что нам придётся сбегать и всю оставшуюся жизнь прятаться, — доверительно поделился своими переживаниями Чонгук.       — Я не посмел бы тебя обречь на подобную судьбу, маленький, — прикрыв глаза, тот оставил на лбу омеги протяжный поцелуй. — Ты — то единственное светлое, что придаёт моему существованию смысл и что я буду защищать до самой смерти ценой собственной жизни. Вокруг меня могут страдать другие, но тебе никто боли не причинит, даю слово.       — Ты в моей жизни словно солнце, показавшееся наконец из-за непроглядных туч, — ласково улыбнувшись, Чонгук стёр явное ошеломление с чужого лица поцелуем и бросил на альфу игривый взор сквозь веер ресниц: — Не желаете ли осмотреть мою метку, о благородный паладин?       Не спеша перенимать настрой омеги, мужчина остался серьёзным.       — У меня много разных имён. Для одних я хладнокровный убийца, для других — бездушный мясник и потрошитель, но ни для кого и никогда я не был даже просто хорошим человеком, в то время как ты назвал меня солнцем. — Чонгук заломил брови, чувствуя, как болезненно сжалось и заныло сердце в груди: этого мужчину, как и его самого, тоже никогда не любили. — Меня сызмальства растили паладином, я не знал другой жизни и не тяготился муками совести за погубленные души, ведь меня учили, что смерть — сама по себе часть жизни. Всё изменил кроткий взгляд тёмных наивных глаз юного принца, который со страхом и предвкушением впервые приветствовал мир, стоя подле короля, восемь лет назад.       Судорожно вздохнув, Чонгук от удивления даже моргнуть не мог. Ему смутно помнился тот день, когда его впервые нехотя представили ко двору: омега был слишком напуган большой толпой подданных и громкими звуками, что та издавала, однако жаться к матери или отцу не посмел, помня их строжайшие наставления. Ему было всего десять, его сердце горело жизнелюбием и надеждами, которые растоптали немногим позже, подменив те глухой печалью и скорбью по судьбе, о которой мечтал — и которой не суждено будет сбыться.       — Я был так мал… Как же ты?..       — Не пойми меня неправильно, маленький, у меня не возникло и тени неподобающих мыслей в отношении тебя. В ту встречу родилась не любовь, но желание видеть эту робкую улыбку и живой взгляд, защитить дитя, которое невольно смягчало моё сердце, — мужчина ласково поцеловал омегу в оба века и легко чмокнул губы. — Однако с каждым годом огонь в твоих глазах делался всё тусклее, губы всё реже улыбались, плечи опускались всё ниже под гнётом той участи, что возлагал на них король. Меня это неожиданно разозлило — то, что невинного доверчивого ребёнка безжалостно разламывали на части в угоду своим прихотям; мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы в этой жизни осталось хоть что-то светлое, неосквернённое. И я стал приходить чаще, — Тэхён уткнулся лицом Чонгуку в шею и вдохнул смешанный аромат с метки. — Проникнуть в замок при должном желании и усердии было легче лёгкого, так что я отошёл от дел и стал присматривать за тобой, оберегая на расстоянии. Ты рос и расцветал как омега, и я сам не заметил, как начал ждать этих мимолётных встреч, как ревностно возжелал, чтобы твои улыбки предназначались лишь мне одному, а глаза — смотрели лишь на меня. Знаю только, что к тому моменту, когда тебе исполнилось восемнадцать, и среди слуг поползли слухи о твоём участии в грядущей королевской охоте, я понял, что это мой шанс забрать тебя. А чужие планы и даже эта пропасть в лице разницы в возрасте не станут для меня препятствием.       — Тэхён…       Чонгук сорвался на всхлип, вновь ныряя в объятия. Его тоже не пугало то, что предназначенный ему альфа — мужчина, что старше него, вероятно, даже больше, чем на десяток зим. Это наоборот и было той самой главной причиной, успокаивающей сильнее прочих: мудрый взрослый альфа, в отличие от незрелого ровесника, уж точно сумеет от всего и всех уберечь, всегда подставит плечо и не станет вести себя, как желторотый юнец, у которого ветер гуляет в голове.       За Тэхёном хотелось следовать даже на край света, ежели тот существует, — об этом в Чонгуке шептала глубокая привязанность и пускающая корни в сердце любовь. Вскинув на мужчину блестящий взгляд, он лучезарно улыбнулся — так, как никогда прежде, — чем явно удивил того.       — Мой наречённый… — Не переставая улыбаться, омега пустил по щекам солёные водопады, отпуская все тяжёлые мысли, страхи и переживания, что копились в его душе годами. — Мой мужчина… — Хихикнув от вида родного растерянного лица, Чонгук влажно чмокнул того в щёку. — Моё солнце, моя жизнь… — Тихонько всхлипнул и улыбнулся шире, когда Тэхён наконец отмер, а в глазах его мелькнула скупая влага. — Мой альфа, мой предназначенный, мой любимый, мой избранник…       Чонгук всё продолжал бормотать, пытаясь словами донести до мужчины, сколь тот ему дорог и необходим, и продолжал бы дальше, если бы Тэхён, вдохнув с хрипом, не приник к желанным губам, смешивая их слёзы на щеках. Омега льнул к нему, силясь оказаться ещё ближе, но стальной доспех не давал этого сделать в полной мере, отчего он досадливо простонал, отрываясь от жарко целующих его уст и начав беспорядочно покрывать лицо Тэхёна мелкими поцелуями.       — Идём к твоему отцу, — слишком очевидно наслаждаясь нехитрой лаской, решительно произнёс альфа, вынудив юношу пугливо замереть и в его глаза всмотреться.       — С-сейчас?       — Я ждал восемь лет, любовь моя, мой омега, мой маленький принц, — вернули ему часть собственных чувств, — и более ждать не желаю ни минуты. Хватит с меня встреч глазами на расстоянии и свиданий украдкой — я заберу тебя отсюда немедленно и увезу подальше от столицы. В тихой южной провинции нас уже ждёт маленький уютный домик. Я лишь одно услышать хочу: согласен ли ты уйти со мной? Не пожалеешь ли о принятом решении после?       Каждое слово звучало для Чонгука словно сладкая сказка на ночь. И пусть Тэхён стоял перед ним — настоящий, а не игра воображения, — ему было крайне сложно поверить в их правдивость. Необходимо своими глазами увидеть, чтобы поверить наконец: прежнее, наполненное болью существование осталось позади; впереди лишь спокойная мирная жизнь, любимый мужчина рядом и ещё не рождённое дитя, которое он уже сейчас обожал всем сердцем.       — Без тебя зачахну и сгину, — приластившись щекой к щеке, уведомил. — И точно пожалею, если здесь останусь, не пойду за тем, кого принял и полюбил.       От улыбки альфы внутри бутоны цветочные распустились. Не позволяя и толике страха или неуверенности поселиться внутри, Чонгук уверено вложил свою ладонь в широкую мужскую после того, как паладин вновь свой шлем натянул, и покорно последовал за Тэхёном обратно в тронный зал. Попадавшиеся на пути гвардейцы удостаивали их недоумевающими взглядами — вероятно, силились понять, как посмел паладин открыто прикасаться к принцу, а тот дозволял, не пряча на устах улыбку. Они нигде не задерживались дольше нужного, Чонгук наоборот с каждым шагом подхватывал решительность своего паладина разобраться поскорее со всем и покинуть ненавистный замок.       Лишь у дверей тронного зала остановились, ожидая, пока королю сообщат об их приходе.       — Начальник стражи доложил мне, что ты готов назвать имя альфы, пометившего принца, — с сомнением протянул монарх, делано расслабленно развалившись на троне.       Увидев, что рука Чонгука покоилась в чужой ладони, тот всё же нахмурился, не разгадав причин подобного своеволия.       — Его нет нужды искать, ибо этот альфа — я, — Тэхён шлема снимать не стал, однако приподнял забрало, явив свои янтарно-медовые очи, в коих плескались решимость и твёрдость. — И я здесь, дабы просить руки вашего сына.       Казалось, даже воздух в тронном зале застыл в ожидании вердикта, не говоря уже о Чонгуке, который шелохнуться не решался, вперил немигающий взгляд в отца до лёгкой рези в глазах. Король сперва побледнел, после покраснел и пошёл багровыми пятнами — не то от злости, не то от понимания, что сему рыцарю отказ будет чреват страшнейшими последствиями, с которыми не всякий будет готов столкнуться. И всё же попытался отыскать лазейку: щёлкнул пальцами, дабы к себе слугу подозвать, однако был бесцеремонно паладином перебит, который, терпение теряя, ладонь Чонгука из своей выпустил, чтобы меч из-за спины достать.       Омега в жизни не видел такого испуганного короля, что сделался белее снега.       — Не стоит попусту тратить время, обращаясь к тайным советникам, — очами сверкнув, Тэхён удобнее перехватил свой меч. Чонгук готов был поклясться: у его отца волосы на затылке встали дыбом, а к утру в тех прибавится седых прядей. — Если Ваше Величество по доброй воле соизволит дать согласие, то ему выпадет редкая честь не заиметь меня своим врагом.       Позади Чонгука раздался металлический лязг — это начальник стражи выхватил из ножен шпагу и ринулся на защиту своего короля, однако тоже был решительно остановлен взмахом руки Тэхёна. Холодная сталь меча, что острым лезвием застыл всего в дюйме от горла сглотнувшего мужчины, послужила внушительным доводом не принимать поспешных решений. Чонгук же, не желая рисковать, подступился поближе к Тэхёну, пальцами вцепившись в ткань мантии и прижавшись к тому едва ли не всем телом.       — За моей спиной стоит мой меченый омега, — прорычал паладин, выпустив немного феромона, дабы, несмотря на собственную агрессию, успокоить своего принца. — Не стоит испытывать мои инстинкты.       Медленно спрятав шпагу обратно, начальник стражи стиснул зубы, но примирительно поднял руки и удалился на безопасное расстояние, провожаемый цепким янтарным взглядом. Разобравшись с одним, Тэхён перевёл клинок в сторону короля, направив на того остриё лезвия.       — Желаете совершить ещё одну ошибку, или мы всё же сумеем уладить всё мирно?       Выходить из поединка проигравшим королю прежде не доводилось, и мужчину это неимоверно злило, что Чонгуку было видно и понятно, однако жалости к родителю юноша не испытывал. Ему самому в этом замке пришлось вынести столько испытаний, сколько мало кто готов вытерпеть, и его никто не посчитал нужным не то что оградить от тех — хотя бы утешить.       Однако же отец его продолжил цепляться за всевозможные аргументы, чтобы не допустить сего союза.       — Ты ведь понимаешь, что будешь лишён титула принца и вычеркнут из семейного древа монаршего рода? — безжалостно отрезал король, с чистейшей яростью воззрившись на сына. — Я даже упоминаний твоего имени в этих стенах не допущу, покуда жив!       Чонгуку становилось горько от одной только мысли, что он при живых родителях сделается сиротой. Тепла не получал ни от родителей, ни от братьев с сёстрами — даже слуги и гвардейцы относились к нему словно бы с безразличием, позволяя себе без внимания оставлять его просьбы или выполнить те словно из-под палки. Это удручало, однако это же и помогло принять то единственно верное решение едва ли не с лёгкостью и почти без каких-либо сожалений. Повернув голову к Тэхёну, который по-прежнему стоял напряжённый, словно тетива, Чонгук убедился в этой истине: без родителей сумеет справиться, а вот без этого альфы и дышать не сможет.       — Понимаю, Ваше Величество, со всей ясностью, — уверенно кивнул омега, отметив, что плечи его альфы немного расслабились. — И с превеликим удовольствием приму предложение этого мужчины.       Загнанный в угол, лишённый выбора и лазеек, король едва ли был способен держать своё лицо бесстрастным и спокойным. Пальцы его подрагивали, отчего тому пришлось сжать их в кулаки, а ответ свой — рыкнуть сквозь зубы, дыша при этом неглубоко и часто.       — Я отрекаюсь от тебя, Чонгук. Отныне ты лишён своего титула, положения и статуса сына королевской семьи. Твоё имя будет стёрто с семейного древа, а вещи, которые ты оставишь здесь — сожжены. Ты более не имеешь права зваться Его Высочеством, лишаешься притязаний на трон и какие-либо земли, не получишь приданого, фамильных украшений и любого другого наследства. — Отрывисто выдохнув, монарх отвернулся и махнул рукой. — Я даю тебе час на сборы, после чего ты должен покинуть замок. А теперь уйди с глаз моих долой.       Чонгуку взор застилали слёзы, и всё же на душе стало как никогда легко и свободно, словно после этих слов, брошенных ему под ноги, его не семьи и наследия лишили, а тяжёлых железных кандалов. Более над ним не довлела ответственность и обязательства, что присущи всем принцам — его ждала та жизнь, которой он грезил и которую потерял надежду в конце концов обрести.

***

      От нахождения в седле вторые сутки у Чонгука уже ныла каждая клеточка не привыкшего к продолжительным поездкам тела, но он терпеливо сносил все тяготы дороги, спиной прижимаясь к вздымающейся груди Тэхёна. А когда становилось совсем невмоготу, он поворачивал голову и тыкался носом в шею мужчины, чтобы вдохнуть порцию такого нужного запаха, наслаждаясь поглаживаниями онемевшей поясницы и ягодиц.       Альфа его состояние улавливал не только на уровне чутья, но и воочию наблюдал, насколько омега не приучен долго путешествовать верхом, а потому, как мог, старался облегчить страдания Чонгука, время от времени массируя и разминая затёкшие мышцы. Правда, жаловаться он в любом случае не мог, ведь, претерпевая боль телесную, ему некогда было уделять внимание душевным переживаниям.       Чонгуку не требовалось много времени, дабы собрать кое-что из одежды — самое простое, что сумел отыскать в гардеробе, — прихватить несколько книг, которые не являлись частью ценностей королевской казны, и спрятать меж страниц одной из них засушенную розу из сада, где любил проводить время. Драгоценностей не взял, снял даже те, что были на нём, враз сделавшись простым и несостоятельным, однако в глазах Тэхёна ценности не утратил нисколько, ощущая тепло от полного благоговения взгляда.       Расшитый камнями камзол сменился простой рубахой, золотую корону зашвырнул подальше: прокатившись по постели, та бухнулась на пол и укатилась под шкаф, откуда её с причитаниями бросились доставать слуги. Вещей получилась одна небольшая кожаная сумка, которую его альфа самолично прикрепил к седлу, и Чонгук, попрощавшись с одной лишь прослезившейся Херим, смело взобрался на лошадь при помощи Тэхёна и покинул территорию замка, так ни разу и не оглянувшись.       И вот шли вторые сутки их пребывания в дороге, а омегу внезапно одолели сожаления, но не о себе, а о будущем ребёнке. Тэхён своих родителей не знал — умерли ли те или же продали сына Тёмному кругу, то было неизвестно, — от Чонгука его семья отказалась добровольно, и по сему выходило, что малыш вырастет, не зная своих бабушек и дедушек с обеих сторон.       Услышав причину внезапных переживаний омеги, Тэхён его успокоил:       — Уж лучше пусть у ребёнка будут лишь любящие отец с папой, чем непочатый край родственников, которые не дрогнувшей рукой в нужный им момент отдали бы его, словно трофей, альфе или добавили яд в еду.       Несколько раз вздохнув для собственного успокоения, Чонгук сам себе кивнул в согласии и более к этим мыслям не возвращался.       К конечному пункту назначения прибыли в глубоких сумерках, когда окна соседних домов уже светились огнями множества зажжённых свечей и тёплых очагов. Уставшего, едва держащего глаза открытыми Чонгука Тэхёну пришлось из седла буквально выволакивать и крепко прижимать к себе, чтобы не позволить упасть на землю. Ему было совестно виснуть на мужчине, уставшем не меньше него самого, поэтому омега изо всех сил пытался моргать чаще, прогоняя сонный морок, и старательно передвигал ногами, покорно следуя за альфой.       Тот, очевидно, ловко распознавал в полутьме, где какой предмет мебели находился, и не позволял Чонгуку задевать те телом, не допуская появления синяков. Луна была единственным источником света, которого хватало разве только на то, чтобы различать очертания, но омеге и этого было много. Он без возражений разрешил себя избавить от одежды и, кажется, всё же заснул ещё до того, как его уложили в постель.       К чему Чонгук был не готов — так это проснуться на следующее утро в одиночестве.       Спросонья не распознав, где оказался, успел испугаться, с колотящимся сердцем разглядывая незнакомое место, лишь после вспомнив, куда привёз его Тэхён. Потемневшее от времени дерево небольшого сундука под окном, крепкой дубовой кровати, потолочных балок и стола, расположившегося напротив, местами потрескавшиеся кирпичные стены и истёртый обувью каменный пол — простота нового жилища отчего-то не навевала тоски, наоборот радовала глаз. Да, перина под ним более не была пуховой, сделалась в разы жёстче, а на его столе вряд ли вновь окажутся зажаренные на вертеле рябчики или дорогое заморское вино, однако омега ни за что не променял бы своё нынешнее положение на прежние блага.       Заметив на спинке стоящего неподалёку стула свой халат, Чонгук накинул тот, небрежно повязав на талии пояс, сунул ноги в великоватые ему мягкие туфли и направился к деревянной двери, через которую попал в просторную комнату, служившую одновременно и кухней, и столовой, и гостиной. С потолка свисала массивная деревянная люстра, уставленная толстыми свечами, в печи весело потрескивало пламя, поедая дрова, а на столе уже стояли небольшие блюда с нарезанными овощами и фруктами, кувшин с молоком и плетёная корзинка со щедрыми ломтями хлеба. Почуяв запах еды, Чонгук схватился руками за живот, что отозвался громкими голодными звуками, и именно в этот момент открылась тяжёлая дверь, ведущая на задний двор.       На мгновение ему показалось, что он продолжает спать и просто одна из его фантазий просочилась в сон. Тэхён, облачённый в простые брюки и рубаху, что сверху была наполовину распахнута, вошёл в дом, неся на плече увесистую тушку подстреленного им оленя. Тёмные волосы завились в кудри и местами прилипли ко лбу и вискам, крепкая шея и мощная грудь блестели от пота, рубаха, подобно волосам, там и тут липла к телу, почти не скрывая его великолепия. Загипнотизированный омега и так напрочь позабыл про еду, но когда мужчина, сбросив свою добычу на разделочный стол у входа, подошёл ближе, пыша жаром и силой, едва ли устоял на ногах.       — Доброе утро, любовь моя, — поприветствовал первым Тэхён, пальцами подняв лицо Чонгука к себе за подбородок; в глазах того горел голод иного толка, хотя омега был не в пример замурован в одежду наглухо. — Как себя чувствуешь?       — Отдохнувшим, — прохрипел юноша, не пытаясь скрыть ни смущающего желания, ни заманчиво заалевших щёк. — А ты хорошо спал?       — Это с нежным-то и желанным омегой под боком? — лукаво вскинув бровь, тот словно бы издевался над Чонгуком, задавая подобный вопрос. — Превосходно. Засыпать каждую ночь, сжимая тебя в объятиях и зная, что утро не украдёт тебя у меня — это всё, что мне нужно, маленький.       Чонгук подался вперёд первым, сталкивая их губы в поцелуе. От альфы исходил запах пота и крови, но не отталкивал, не вызывал неприязни или желания отстраниться, попросить принять ванну перед любой близостью. Для омеги Тэхён пах как мужчина, способный прокормить семью даже в самый голодный год, взвалить на свои плечи любой груз, каким бы тот ни был неподъёмным, укрыть от тягот и невзгод, — одним словом, как защитник и кормилец, та самая каменная стена, о которой Чонгук прежде лишь читал в книгах.       С шумным выдохом впустив в свой рот юркий язык, принявшийся тотчас его вылизывать, он закинул руки альфе на шею, наконец-то обнимая крепко, притираясь телом к телу без помех. Ему хотелось пропитаться любимым запахом камфоры и смолы насквозь, вновь слиться с мужчиной воедино, пусть подобные мысли и здорово смущали неискушённого юношу. Чонгук принялся с жадностью втягивать ртом воздух, когда тёплые, влажные от слюны губы выпустили его собственные из плена и плавно сместились на шею.       — Откуда в доме еда? — пытаясь не терять головы, омега вразрез словам отклонил ту назад, давая больше места, и собрал в кулаках тёмные шелковистые пряди.       Не понимал, как умудрялся мыслить о постороннем, если Тэхён продолжал свои сладострастные пытки.       — За время своей службы я накопил приличное состояние, маленький, — бросив терзать нежную кожу, снизошёл до ответа мужчина. — Мне не на кого было их тратить, так что они все эти годы просто пылились в сундуках и кожаных кошелях, ожидая своего часа.       — Ты мог бы купить себе дом, — недоумённо предположил Чонгук, поправляя отвороты халата: и когда те успели разъехаться? — Или даже целое поместье. Мог стать зажиточным аристократом, обзавестись титулом, конюшней и несколькими акрами земли, нанять слуг, которые возделывали бы поля…       — Безусловно, я мог бы многое, — заправив непослушную прядь волос омеге за ухо, Тэхён воззрился на него с уже привычной нежностью. — Но мне всего этого не требовалось. Я ведь упоминал, что всегда был один, а одному мне хватало простой похлёбки в тавернах и койки на постоялом дворе. Теперь у меня есть ты, и я хочу дать тебе всё, чего пожелает твоя душа.       — Она желает лишь, чтобы ты всегда был рядом, — расчувствовавшись, Чонгук не сдержал тихого всхлипа. — Только ты, ничего другого мне не нужно. Никаких дворцов, дорогих туалетов и вычурных украшений, — я устал от подобных бездушных вещей.       — И я буду, — поклялись ему с нерушимой твёрдостью в янтарном взоре. — Нас обвенчают в здешней церквушке, и более ничто не сумеет разлучить меня с моим омегой.       — Когда?       — В любой момент, как будешь готов.       Известие настолько взволновало Чонгука, что ему пришлось вцепиться в плечи Тэхёна покрепче, иначе рисковал на ногах своих не удержаться. Он с юных лет грезил своим замужеством, предавался мечтам, лёжа ночью в своих покоях, и лелеял надежду стать мужем человека, которого взаимно полюбит, сумеет довериться и для которого не станет всего лишь выгодной сделкой. И вот, после всех пережитых мучений и унижения, его грёзы претворяются в жизнь руками самого лучшего из всех возможных мужчин.       — Я готов, — потянувшись вперёд, будто и без того не стоял к Тэхёну ближе некуда. — Ты ждал меня восемь лет, и я до конца жизни буду тебе за это благодарен, но я не хочу ждать и дня, чтобы стать твоим мужем.       Мужчина смеётся тихо, но медовые глаза таким счастьем лучатся, что душа Чонгука горит и трепещет.       — Я надеялся на такой ответ, поскольку уже поговорил с преподобным, и он согласился закрепить наш союз сегодняшним же вечером.       А Чонгук вновь не верил, ему всё представлялось сном, ибо нельзя чувствовать себя настолько счастливым; не привык к тому, что любое, даже самое невзрачное желание может исполниться просто потому что, без уплаты высоких цен и жертвенности. Ему хотелось плакать, но глаза оставались сухими — все слёзы были истрачены на глупые страхи, беспочвенные переживания и пустую обиду, да и сколько можно их проливать?       Позже, вечером, сидя на постели в белых брюках и парадной белоснежной рубахе с небольшим жабо и оборками на манжетах — где только альфа умудрился изыскать сей наряд? — омега совершенно не нервничал. С Тэхёном всегда так: вместо безумно заходящегося от избытка эмоций сердца на душе царили полный покой и умиротворение, уверенность в своём мужчине и завтрашнем дне.       На них глазели местные жители, пока Тэхён, так же облачённый в белое, но более строгого покроя, одеяние, под уздцы вёл к церкви лошадь, на которой с румяными щеками восседал Чонгук, смущённо отводящий взгляд. Омеги шушукались, разглядывая его туалет, однако улыбались приветливо и совсем не завистливо; Чонгук же надеялся, что с кем-то из них в будущем даже сможет завести если не дружеские, то по меньшей мере тёплые соседские отношения.       Церковь встретила их тишиной, десятками горящих лампад и свечей, разгонявших тьму, и мягкой улыбкой на губах преподобного, что взялся их венчать. Несмотря на отсутствие положенного торжества, шумных свидетелей, подарков и поздравлений, клятва Тэхёна Чонгуку прозвучала не менее искренне и с твёрдой решимостью ту сдержать — и наоборот. И священник, ставший единственным очевидцем заключённого меж ними союза, нисколько не сомневался в правдивости и крепости их чувств. Едва ли сыщется в мире другая пара, что горела бы друг к другу подобной любовью.

***

      Чонгук нервничал, готовясь впервые возлечь с Тэхёном в качестве мужа. Близость будет для него не первой, однако обстоятельства столь сильно изменились, что это вызывало в омеге трепет и предвкушение, не омрачённые более ни тревогами, ни печалью. Он знал, что уже и так задержался в купальне, заставляя своего супруга ждать, но был уверен, что ему простят эту незначительную заминку, понимая и разделяя его чувства.       Слегка придерживая на груди отвороты халата, не закреплённого поясом, тихо толкнул дверь и вошёл в спальню, ступая босыми ступнями по каменному полу, что отныне был устлан шкурами. Тэхён, обнажённый по пояс, восседал на кровати, широко расставив ноги и терпеливо ожидая своего омегу; взгляд мужчины в полумраке комнаты вспыхнул янтарными всполохами, встречая вошедшего восхищением и благоговением.       — Ты так прекрасен, любовь моя, — не нарушая атмосферы, тихо и ласково проронил тот, протянув Чонгуку ладонь, которую он принял, не раздумывая. — Всегда прекрасен, но сегодня — особенно. Тебе идёт розовый, — намекая на алые щёки.       Чонгук зарумянился сильнее, но больше от удовольствия, нежели смущения, и доверчиво подобрался ближе, охотно взбираясь на крепкие мужские бёдра не без помощи сильных рук. Тэхён накрыл его пальцы, по-прежнему сжатые у груди, ладонью и осторожно надавил на те, вынуждая хватку разжать и выпустить ткань халата, что в кулаке успела измяться. Струящийся шёлк податливо разъехался в стороны, открывая вид на такую же белую сорочку, полы которой задрались из-за позы и съехали вверх по бёдрам, обнажая матовую гладкую кожу.       Его вновь, как и в ту ночь в пещере, тянуло прикрыться, спрятать то, что не привык показывать, однако омега руки свои устроил на мужской груди, слегка поглаживая и наслаждаясь мягкостью кожи и твёрдостью мышц под ней. От движений халат съехал с одного плеча, открывая ещё больше медовых сантиметров, к которым тут же устремился хищный взгляд и горячая ладонь, отодвигая ткань сорочки. Тёплые влажные губы накрыли обнажившийся участок плеча, и Чонгук приоткрыл рот, чтобы дышать стало легче хоть немного.       — Не верю, что ты мой муж, — шепнул Тэхёну, вплетая в кудри пальцы и притягивая голову того ближе к себе, невольно любуясь обручальным кольцом; прикрыв глаза, он лицом вжался в чужую макушку и оставил на волосах трепетный поцелуй, носом втягивая полюбившийся запах. — Не верю, что более не должен подстраиваться под чьи-то ожидания, а стал свободным и принадлежу мужчине, которого выбрал сам.       Слегка отодвинувшись, Тэхён вскинул голову, одарив Чонгука одновременно и ласковым, и горящим взглядом, в котором томилось обожание вперемешку с нетерпением.       — Лишь мой отныне, — приглушённо рыкнул альфа и, ладонью надавив Чонгуку на затылок, притянул его к себе для поцелуя, сразу же кусая нижнюю губу и ныряя во влажную глубину языком.       Омега отозвался тихим всхлипом, раззадоривая чужие собственнические инстинкты, и даже для самого себя внезапно крепко взял лицо Тэхёна в ладони, держась за того и не позволяя отстраниться. Сквозь марево желания, что понемногу заволакивало голову, отгоняя вразумительные мысли, он ощутил, как забрались под подол сорочки проворные мужские ладони, начав обжигать кожу от самых коленок, и медленно поползли вверх. Заново тщательно изучали каждый изгиб и гладкость; сдвигались на особенно чувствительную внутреннюю сторону; щекоча, подбирались к паховым складкам, чтобы в следующее мгновение заставить досадливо простонать: Тэхён к возбуждению не притронулся, вернув ладони на внешнюю сторону.       — Ты играешь со мной, противный альфа? — шумно дыша после затяжного поцелуя, капризно захныкал Чонгук и мстительно куснул мужчину за подбородок.       Хмыкнув на сию попытку контролировать положение, Тэхён внезапно сместил руки к аппетитным ягодицам, слегка проминая кожу и, дразня, скользнул пальцами между. У Чонгука воздух застрял в глотке, помешав ему сорваться на новую порцию возмущений, а когда подушечка слегка надавила на вход, он и вовсе о тех позабыл, уронив лоб на мужское плечо. Ноги разъезжались в стороны, омега словно терял под собой опору, несмотря на то, что сидел на бёдрах, крепко держась за стальные мышцы плеч Тэхёна.       — В прошлые наши ночи из-за твоей течки и прочих обстоятельств у меня не было возможности как следует тебя распробовать, — поведал мужчина, втянув носом запах у шеи Чонгука, и это действие показалось омеге гораздо интимнее, нежели пальцы, продолжившие дразняще наглаживать дырочку, что уже начала в изобилии источать смазку. — Сегодня же у нас вся ночь впереди, и я собираюсь сполна насладиться этим телом.       Выдохнув на полустоне, Чонгук бездумно дёрнулся вперёд, проехавшись пахом по паху альфы, чем вынудил того коротко рыкнуть и раскрытой ладонью легонько шлёпнуть по упругой ягодице. Да, течка омегу оставила ещё прошлым днём, и всё же сегодня он казался самому себе в разы чувствительнее, чем в её период. Чонгук отцепил пальцы от стальных мышц и завёл руки немного назад, позволяя халату соскользнуть с плеч и шёлковым облаком осесть на полу у ног альфы. Томно прикрыв глаза, омега внимательно следил за сосредоточенным выражением лица Тэхёна, с которым тот, потянув вырез сорочки в разные стороны, стянул ту вниз по телу до самой талии, пришпилив его локти к бокам.       — Совершенен, — припав губами к горлу и одну руку уложив на поясницу для прочности, второй мужчина провёл плавную линию от ключиц до низа живота, заставив тело Чонгука выгнуться дугой, словно то устремилось за его ладонью. — Жизнью клянусь, что в мире не существует омеги прекраснее, чем ты, маленький.       Чонгук не хотел бы слышать подобных слов, но не от того, что те были ему неприятны; слишком сильно начинало гореть от них внутри, слишком много чувств скапливалось в его не привыкшем к такому изобилию сердце. Казалось, что ещё немного — и оно попросту не выдержит: или лопнет, переполненное доверху, или остановится, не сумев справиться с их количеством. Но слушать продолжал, вбирая в себя восхищённые и собственнические нотки, прикрывал глаза, лишь бы не видеть, каким голодом горели по нему янтарные глаза.       — Будешь болтать или всё же сделаешь что-то?       Не ожидая от себя подобной смелости и дерзости, Чонгук, из-за ограниченных в движении рук, уложил те на крепкий торс, ногтями впившись в кожу. И вопреки разгоревшемуся в тигрином взгляде предупреждению вновь на пробу качнулся, тут же жмурясь от дрожи, что прокатилась по телу волной от соприкосновения их возбуждений, пусть и через одежду. Ему хватило всего пары движений, чтобы потерявший от его игр терпение Тэхён, разорвав сорочку едва ли не напополам и отбросив ту в сторону, опрокинул Чонгука на постель, нависнув сверху.       Довольную улыбку, что расползлась по губам омеги, стёрли губы, принявшиеся целовать грудь, зубы, что осторожно покусывали тело, помечая, и пальцы, скользнувшие в него с лёгким отголоском боли. Однако смазки было в достатке, та облегчала скольжение длинных, не по-мужски музыкальных пальцев, которые Чонгука не щадили и не останавливались, несмотря на попытку с тех слезть — особенно когда подушечки надавили на заветный комочек внутри. Ему было стыдно за громкость своего голоса, но рот зажать не позволили, желая слышать стоны удовольствия.       — Ты… Нет, стой… Я… так кончу, — взмолился омега, пытаясь вырваться из чужого плена.       Его — уже взмокшего, ослабленного и потерянного — накрыли своим телом, отгородив от прочего мира, лишили воздуха, заменив запахом камфоры и смолы. Тот был столь густым и терпким, что почти ощутимо скатывался в глотку по языку на каждом вдохе, подобно мёду, забивался в нос и лёгкие и заволакивал собой уже и без того не соображающий мозг. Чонгуку было невыносимо душно от близости пышущего жаром тела Тэхёна, но вместо того чтобы оттолкнуть, он лишь обвил руки вокруг его шеи и прижал к себе ещё плотнее.       — Ты сделаешь это сегодня не один раз, любовь моя, так что не стесняйся, — мурлыкнул мужчина ему на ухо, сильнее надавив пальцами на нужную точку внутри и прикусив брачную метку.       Вогнав зубы в плоть альфы, Чонгук громко промычал, изливаясь на собственный живот и пачкая по-прежнему не снятые брюки Тэхёна. Его тело обмякло, требуя отдыха, но в покое его не оставили. Втянув в рот аппетитный розовый сосок, Тэхён добавил третий палец, продолжив растяжку, не желая причинять своему омеге и капли боли во время грядущего соития, но Чонгук не спешил оценить чужую заботу. Сделавшись слишком уж чувствительным, крупно вздрогнул в ответ на чужие прикосновения и тонко проскулил, подобным протестом пытаясь уговорить того не трогать. Горячие и требовательные ладони на его просьбу не отреагировали, но настойчивые губы отвлекли, втянув Чонгука в ласковый поцелуй и тем самым переключив внимание омеги.       — Перевернись, маленький, но постарайся сильно не давить на живот, — приказал Тэхён и помог ему удобнее улечься, насколько позволяло отнюдь не королевское ложе.       Уткнувшись лицом в подушку, Чонгук сорвался на стон блаженства, когда ладони ласково огладили его бёдра, поблёскивающие от смазки ягодицы и спину, собирая с тех трепетную дрожь. Его член был вновь в возбуждённом состоянии, головка тёрлась о жёсткую простынь, тем самым одновременно причиняя дискомфорт и получая такое необходимое трение. Он на инстинктах прогнулся в пояснице, слегка приподняв бёдра, и словно бы требовательно выпятил ягодицы, ожидая дальнейших действий.       Хмыкнувший на подобное привлечение внимания Тэхён от приглашения отказываться не стал, раздвинув упругие половинки и примкнув устами к расслабленному колечку, без расшаркиваний проник языком в нежную и влажную тесноту, выбив из груди омеги хриплый выдох. Густая ароматная смазка оказалась вязкой и сладкой на вкус, обильно так и текла ему в рот, облегчая растяжку, пока Чонгук лишался рассудка, стискивая в кулаках наволочку и слыша треск ткани. Не в силах держаться на разъезжающихся в стороны коленках, он обессиленно плюхнулся на матрас, продолжив елозить по нему тазом и пытаясь самостоятельно насадиться на гибкий язык.       — Такой сладкий, — рыкнул Тэхён, отстранившись от своего десерта.       Чонгук его не слышал, слишком занятый тем, чтобы оставаться в сознании, но альфа и не в обиде: усмехнулся уголком губ и приблизился к бёдрам, широким мазком слизав с внутренней стороны белые потёки; не забыл напоследок и погрузить клыки в плоть, наслаждаясь слетевшим с губ омеги в ту же секунду протяжным стоном. Он уже вздрагивал от любого, даже самого лёгкого касания, возбуждённый донельзя, заласканный как никогда прежде и получивший слишком большое количество эмоций и ощущений.       Нежные поцелуи рассыпались по его плечам и спине, и в благодарность Чонгук подарил своему мужчине блаженный вздох. Омегу успокаивали, немного смягчая градус напряжения, остужали пламя, которое не собиралось потухать до тех самых пор, пока Чонгук не получит в себе нечто повнушительнее, чем пальцы и язык. Расслышав позади шуршание одежды, означавшее, что Тэхён наконец-то решил избавиться от своих брюк, он нетерпеливо заёрзал, устраиваясь поудобнее, и шире развёл бёдра.       — Нет-нет, маленький, не в таком положении, мы же не хотим навредить малышу, — не прося ни о чём, мужчина сам развернул юношу лицом к себе и бережно уложил на спину. — К тому же, так тебе будет легче принять узел.       Спрятав пунцовое лицо в сгибах локтей, Чонгук вновь развёл коленки в приглашающем жесте и тихо выдохнул, почувствовав, как устроилось меж тех мощное крепкое тело. Кое-как справившись с нагрянувшим стыдом, убрал руки, устроив те на широких плечах Тэхёна, и вперил в того доверчивый любящий взгляд.       — Я твой до конца моих дней, — шепнул истину.       — Нет, любовь моя, — не согласился на подобные условия альфа. — Ты будешь моим и в смерти, и в других жизнях. — Наклонившись ниже, лизнул свою метку на шее омеги. — Я никогда тебя не отпущу.       Изловчившись, Чонгук приник к его губам с поцелуем и окольцевал ногами торс, голенями надавил на спину, призывая к действиям. Не прекращая ласкать языком и посасывать сладкие подушечки, Тэхён приставил свою плоть к колечку мышц, входя внутрь слитным движением сразу по основание. Не ожидавший подобного омега взвизгнул, скорее, от удивления, чем от каких-то болезненных ощущений, но уже через пару мгновений принялся сам подаваться назад.       Шершавые ладони заскользили по нежной коже омежьего тела, разгоняя по тому дрожь и огонь, что в итоге сосредотачивался внизу живота, грозя спалить каждую клеточку. Чонгук не мог остановиться на чём-то одном и то вплетал пальцы в длинные тёмные пряди, оттягивая их до лёгкой боли, то скользил пальцами вдоль сильной спины, то и дело вонзаясь в ту ногтями.       Горячая плоть, что без остановки двигалась в нём, приносила ни с чем несравнимое удовольствие; туго обхватившие её внутренние мышцы давали возможность ощутить каждую венку, каждый бугорок, каждый бархатный сантиметр, соединяющий их в одно целое. Теряясь в пространстве, Чонгук крепко держался за то единственное, что помогало оставаться в сознании, не распрощаться с разумом окончательно — за своего альфу, своего мужчину и мужа, за того, кому достало смелости вырвать его из цепких лап короля, несмотря на все трудности.       За этим человеком он пойдёт куда угодно, будет раз за разом умирать от любви и сгорать ночами на простынях.       Почувствовав, как начало дрожать под ним гибкое юное тело, Тэхён ускорил толчки, перейдя на быстрый темп, почти не щадя заскулившего от переизбытка ощущений омегу. Они оба подбирались всё ближе к краю, за которым поджидало освобождение. Наконец, запрокинув голову, Чонгук распахнул рот в оглушающем стоне и едва не до крови впился в мужскую спину, крупно задрожал, изливаясь на их животы и ненадолго теряя сознание до тихого звона в ушах после. Совершивший последние несколько движений Тэхён плотно прижался бёдрами к его ягодицам, с тихим рыком кончая следом глубоко в омегу и закупоривая отверстие узлом.       Альфа дал себе несколько секунд, дабы перевести дух, уткнувшись лицом Чонгуку в шею, а после перевернул их обоих на бок; погладив по бедру, закинул то себе на пояс, прижав юношу поближе, и принялся покрывать лицо ласковыми поцелуями, ожидая, пока он не придёт в себя.       Уставший, разнеженный и ослабленный омега из небытия возвращался неохотно. Его так и тянуло просто заснуть в объятиях, спрятав стыдливо лицо у Тэхёна на груди, но до боли захотелось сперва произнести вслух то, что множество раз слышал от альфы, но чего сам так ни разу и не сказал прямо. Распахнув глаза, Чонгук разомкнул пересохшие губы и вперил в мужчину чистый нежный взгляд, несколько секунд любуясь немного резкими, но любимыми чертами.       — Люблю тебя, мой альфа.       Тихие слова теплом осели в груди Тэхёна, который, лучезарно улыбнувшись, мягко чмокнул омегу в кончик носа.       — Засыпай, любовь моя, и ни о чём более не волнуйся — я всегда рядом.       Сонно приподняв уголки губ в подобие улыбки, Чонгук притёрся носом к вкусно пахнущей груди и наконец-то провалился в сон.