Цена идеала

Итер проснулся от яркого солнечного света, пробивающегося сквозь щели в шторах. Он потянулся и зевнул, чувствуя себя разбитым вдребезги, испорченным, порочным, но таким желанным до своего мучителя. Если бы парня прямо сейчас спросили, о чем он мечтает, он бы, не задумываясь, сказал: исчезнуть навсегда. Перестать значить хоть что-то для этого мира — мира, который замкнулся на одном человеке, схлопнулся как капкан, в который Путешественник угодил по своей же глупости и наивности. Он никогда не был невнимательным и не отличался особо острой отрешенностью от мира и постоянном нахождении внутри самого себя, в лабиринтах своего подсознания, витая в облаках на недостижимой высоте, но как тогда объяснить факт того, что он в упор не видел невербальные знаки и скрытые намеки, посылаемые ему алхимиком раз за разом? Сейчас он уже навсегда погряз в этом мраке, оставил всякую надежду на побег, похоронил ее в самом дальнем углу своего разума, вход куда был доступен лишь ему одному для периодического самокопания, которое с каждым новым заходом разрушало его и без того расшатанную психику все больше и больше, не оставляя даже маленького проблеска веры во что-то другое, покрывая все коркой тянущейся как карамель безысходности. Мучительно страшно жить, когда не знаешь, чего ожидать в следующий раз от Альбедо. Алхимик не наказывал Итера просто так, скорее только тогда, когда он его не слушался, придумывая все более «творческие» и неожиданные подходы к «делу». Путешественнику же за все это время, проведенное в плену, единственным разумным стало казаться решение просто подчиниться воле насильника и точности исполнять все его просьбы, удовлетворять извращенные желания. В конечном итоге Альбедо всегда находил новое слабое место, способ вмешаться в его подсознание; он шептал ему на ухо, что делает все только ради его же блага и что любит его больше всех на свете, в конце концов добивался своего, просто манипулируя им по собственной прихоти. Итер никогда не верил ни единому его слову, но алхимику было плевать, ведь для него самого его больные чувства к парню являлись неоспоримой истиной, фактом его всепоглощающего чувства, возвышенного, но такого грязного, что назвать его любовью было просто невозможно… Путешественник вспомнил, как совсем недавно Альбедо потерял над собой контроль из-за его истерики: он никак не хотел лечь с ним в одну кровать и заняться сексом, или, вернее, изнасилованием. Итер самого начала не считал, что они занимались половым актом. Скорее, это были просто насильственные действия в его сторону, ведь алхимик не позволял трахать себя, объясняя это тем, что они пока не достигли нужного уровня доверия и так далее. В прошлый раз он решил прибегнуть к радикальным мерам и надавить на самое больное для Итера, прекрасно понимая, что Путешественник может и не выдержать психологического насилия, поэтому беспрекословно сделает все, лишь бы алхимик прекратил. Альбедо притащил упирающуюся девушку, достал меч и, схватив Люмин за волосы, оттянул ее голову назад, чтобы приставить холодное лезвие к ее утонченной шее. — Не двигайся, — холодно приказал алхимик девушке, когда она попыталась немного откинуться назад. — Ну же, Итер, неужели ты хочешь, чтобы твоя сестра умерла ещё раз? Путешественник почувствовал, как его затрясло, словно в лихорадке. Его мучитель снова победил. Но он не может подвести сестру… Только не снова, он не выдержит еще одной потери. — Н-нет… — голос Путешественника сильно дрожал. — Тогда сними одежду, — приказ прозвучал неожиданно, заставив вздрогнуть. Итер послушался, все еще помня обещание алхимика сделать непоправимое с его сестрой. Он стянул с себя штаны, зацепив вместе с ними нижнее белье, снял топ и остался полностью обнаженным. — Встань на кровать на четвереньки, — прозвучала новая команда, произнесенная ровным, спокойным тоном. Заглянув в переполненные немым ужасом янтарные глаза своей сестры, Путешественник снова молча выполнил приказ. Альбедо глубоко вдохнул, будто бы стараясь вобрать в себя весь представленный перед ним образ, после чего отпустил Люмин, убрал оружие и, подойдя к кровати, погладил Итера по ягодицам, провел пальцами по промежности, потрепал головку члена, почти нежно сдавил яички, срывая с полуоткрытых губ рваный вздох. Вопреки своему истинному желанию Путешественник начал заводиться, сгорая от стыда за то, что в комнате по-прежнему присутствует его сестра, и гнева за то, что до сих пор не смог хоть раз возразить Альбедо, отказать ему в удовольствии причинения душевной боли и дать хоть какой-то отпор. Алхимик наверняка думает, что он получает от этого невероятное удовольствие, ловит нереальный кайф каждый раз, когда его насилуют. — Тебе нравится, да, солнышко? Итер каждой фиброй своей души ненавидел то ласковое обращение, которое ему дали за его золотистый, пшеничный цвет волос, за преобладающие даже в дизайне его одежды золотой и коричневый оттенки. Лучше бы Альбедо измывался над ним сутками, бил, глумился, но только не это его нежное «солнышко». Алхимик ласкал чувственно, явно зная в этом толк, заводил сильнее, буквально вырывал каждый вдох и стон. Итер был на грани, но не мог в очередной раз сдаться, не хотел показать свою слабость перед этим ловкими теплыми руками, которые привносили в его жизнь лишь страдания, которые теперь мучили не хуже… «Нет!» — вопило сознание отчаянно. «Да!» — кричало предательски тело, постоянно сдаваясь на милость насильнику. Итер, извивавшийся, плавившийся от касаний, покрывшийся испариной, даже не заметил, как алхимик перетянул основание его члена, опережая желание закончилось сладкую пытку, продолжая ласкать все более откровенно, и наконец ввел в его анус палец, помассировал вход, расширяя и раздвигая непокорные мышцы. — Ты даже здесь сопротивляешься, солнышко. Мысленно Путешественник давно уже молил о том, чтобы он позволить ему кончить, но надеялся, что алхимик снова разозлится, опять пробуждая в его душе отброшенную на закорки, притупленную ненависть. Сейчас же любые негативные эмоции и чувства тонули в желании излиться, а жестокие руки не оставляли его тела ни на миг, требовательные губы ласкали и мучили; изнутри и снаружи все подвергалось искуснейшим, хорошо продуманным жесточайшим пыткам. Толчок — и алхимик вошел резко в Итера, мощно и сильно; впрочем, Путешественник уже и сам хотел этого и, умирая от невыносимого стыда, сам же насадился на его твердый большой член. Это была сладкая, но одновременно горькая пытка, изощренная в своей жестокости. Мошонка Итера напряглась, любое касание к члену теперь вызывало боль, но внутри билось и рождалось новое чувство, такое острое, что хотелось зайтись криком, а не стискивать сильнее зубы, отрабатывая свой такой ненужный теперь обет молчания. — Попроси меня позволь тебе кончить, иначе сегодня ты не получишь разрядки, — прошептал Альбедо, ускоряет темп. — Нет! — простонал Итер, сильнее вжимаясь в матрац. — Проси, или я накажу сильнее! Куда ещё сильнее, Путешественник не мог понять. Он и так был наказан, сдавался в угоду своего насильника, хотя и скрипел зубами, старался сдержать поднимающееся и требующее разрядки желание. — Нет! — стон Итера проходил больше на мольбу, нежели на отказ. Он молил алхимика о том, чтобы тот оставил его в покое, перестал мучить и позволил кончить, развязал, отпустил на волю рвущееся из него горячее семя. И Путешественник сдался. Под его ласками, нежными словами и теплыми чувственными губами он вновь предал себя и свои принципы. — А-альбедо, позволь мне к-кончить… — захныкал Путешественник, чувствуя, что находится уже совсем на пределе. — Ты хочешь кончить, солнышко? — Да, прошу, позволь мне кончить! — Итер стонал и плакал, ощущая жар между ног, огненную боль внизу живота, режущую, тянущую и кричащую о своем похотливом желании. — И ты скажешь мне то, что я хочу услышать? — Д-да…. Всего движение — и Путешественник становился покорным, готовым на все, что угодно. Каждый день он мечтал, как однажды убьет Альбедо, воткнет в сердце меч или придушит во сне. Но каждый раз утопая в его ласках, задыхаясь в его объятиях, он забывал обо всем, отбрасывал все свои мысли, молил алхимика брать все глубже и сильнее, сдаваясь, падая все ниже и ниже, но самое дно. Альбедо вытравил из него все мысли, лишил воли, превратил в свою любимую игрушку, делая с ним все, что заблагорассудится, держа всегда при себе и тут же натягивая поводок до удушения, если кукла без права на душу позволяла себе слишком много… Итер тряхнул головой, прогоняя накатившие наваждение, и… Наткнулся взглядом на стоящее рядом с ним полотно, на котором был изображен он сам. Картина передавала его образ с поразительной точностью: те же янтарные глаза, золотистые волосы, которые будто развевались на ветру, легкая улыбка, играющая на губах… На картине были отражены мельчайшие нюансы его внешности, будто тот, кто рисовал его, знал Путешественника лучше него самого. Краски сплетались на холсте в сложную симфонию, спектр цветов, превращая его портрет в поистине живую композицию, настолько реальную, что, казалось, изображение может ожить. Кисть художника запечатлела не только его физическое присутствие но и заключенную внутри энергию. Стоя перед своим портретом, Итер испытал странное двойственное чувство. С одной стороны он видел себя со стороны, а с другой чувствовал, что смотрит на незнакомца, чья судьба затейливо переплелась с его по желанию художника. Что-то в этом изображении было не так, что-то не соответствовало действительности. Эта улыбка… Такая странная и отстранённая, не теплая, не согревающая своим светом… Не рассчитывая на то, что ответы магическим образом найдутся сами по себе, Итер задумчиво провел рукой по холсту, шершавому от обилия втертого в грубую ткань акрила. Сейчас он буквально видел себя глазами Альбедо — себя с потемневшими глазами, не контролирующего свои эмоции, страстно желающего. Таким его сделал алхимик, очертив мягко длинной плоской кистью все изгибы обнаженного тела, пятнами цвета повторив образ того Итера, который по-настоящему любил бы его, который таял от его любви подобно огарку свечи. Четкость теней, чередование световых бликов и этот таинственный блуждающий взгляд — стоило бы Итеру взглянуть на портрет боковым зрением, он не мог избавиться от стойкого ощущения постороннего присутствия, от жгучего прицела внимательных очей, в которых таился блеск солнца на волнах. Кем бы ни приходился ему Альбедо в его жизни, в масштабах всего сознательного мира, наблюдающего за ним со стороны, алхимик оставался величайшим творцом, одаренным деятелем искусств, несущим в мир высшие дары муз. А каким он был для самого Путешественника? Задумчиво посмотрев на тень алхимика, падающую на него на холсте, чего Альбедо просто не мог не отразить в своем произведении, Итер мысленно вернулся в то далекое, практически нереальное время, когда впервые услышал о том, что Мел взялся за перо. Что-то в душе тотчас отозвалось тяжестью тоски и тупой безысходной болью, когда он вспомнил собственную радость за друга, который не искал популярности, но получил ее сполна. Тогда их общение было таким… таким теплым, комфортным, непринужденным, тогда не приходилось выискивать слова, никогда не приходилось ждать удара, а ласковом общении не было этих повсеместных следов пошлости… Хотя, кого он пытается обмануть? Альбедо недолго скрывал, что действительно было у него на душе, недолго держал дистанцию, приручая Итера, вынуждая его поверить в настоящую дружбу, заставляя до конца раскрыться и наивно протянуть на белом блюдечке под роспись всю свою истинную суть, незапятнанную и девственно чистую, готовую к перевоплощению в любой образ в руках опытного искушенного кукловода. Итер стал тем, кем хотел его видеть алхимик, тем отражением былого себя, что теперь навсегда заключено в рамки портрета, заточено навеки за прутья клетки, что никогда не рухнет, и это заключение едва ли можно было бы назвать золотым пленом. В поисках его смирения, в поисках способа сделать его покорным и вызвать то, чему в его сердце просто не может быть места, Альбедо отобрал у него жизнь, сестру, тело, разум… Он сломил его, разбил, как фарфор о мостовую, и собрал из осколков решительно другой витраж. Он перечеркнул его имя и написал новую сказку о том, как ему теперь быть, утопил его в чернильной тьме красивых несбыточных слов, манипулируя сюжетом так, как вздумается, уводя в бесконечный темный лабиринт от спасительного луча света. Итер был опутан этими красивыми цепями и дышал лишь тогда, когда никто не приставлял к его сердцу нож, пока алхимик был собой настоящим, сорвав с себя маску и развеяв миражи. По одной букве, по одному цветному пятнышку он сломал его жизнь навсегда, сказав, что теперь все на своих местах. Почему… почему это произошло? Что он, Итер, мог бы сделать, чтобы вовремя обернуться и прекратить приближаться к краю, чтобы никогда не играть с жизнью беспечно, неосознанно, чтобы не отрезать себе последний путь спасения, держась за тонкую шелковую нить, что лишь на мучительно короткое время отстраняла от беспорядочного падения в бездну? Что он мог сделать, чтобы поведать миру, что в отдалении, в жуткой пещере в снегах, живет не кумир миллионов, а поехавший псих, маньяк, садист, из-за которого погибла однажды Люмин, едва увидев в глазах сияние бесконечно прекрасного ясного неба? Все эти беды… Во всех несчастьях… Это все он. Это все он! С криком отшвырнув от себя мольберт, Итер схватил холст и сжал подрамник до боли в руках. Из глаз катились неконтролируемые слезы бешенства. Это все он! Все он! Хаотично дергая ткань ледяными ослабевшими пальцами в разные стороны, Путешественник до потери разума желал выплеснуть всю едкую, словно кислота, горечь, всю свою злобу, свои бешенство и отчаяние. Он больше не может, не может! Слабые кисти рвали холст, но ткань только упруго звенела, не теряя своей целостности. Завопив, Итер швырнул портрет в стену. Поднял, вновь швырнул. Еще и еще. Как можно сильнее. Бешенство, ярость — они застилали глаза, а со стола летели на пол вещи Альбедо. По помещению вместе с воем Путешественника разлетались книги, свитки пергамента, кисти, брызги акрила и палитры, эскизы и перья… Никогда больше! Ни за что больше! Разломив с хрустом подрамник, Итер злобно уставился на полотно, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. «Огонь,» — услужливо подсказало взбодренное вспышкой ярости сознание. — «Если его нельзя порвать, то сжечь точно получится» Пошарив глазами по разгрому, учиненному в комнате, от которого казалось, что секунду назад пещера была перевернута с ног на голову на мгновение, Путешественник не обнаружил ничего подходящего, из чего возможно было бы извлечь малейшую искру. Проклятье! Скомкав, насколько смог, холст в руках, Итер стал осторожно пробираться к порогу, не гнушаясь ломать некоторые лежащие на полу предметы собственным весом, без зазрения совести наступая на них. Он обязан сжечь этот портрет. Он не достанется насильнику вновь без всякой борьбы. Нужно было всего лишь выйти в коридор и найти один из настенных факелов или добраться до камина, а дальше проблем не будет, и еще одна немая насмешка над Путешественником, еще одно живое напоминание, что он всецело в сетях Альбедо и зависит полностью от него, будет уничтожено навсегда. Собираясь превратить портрет в пепел в одиночестве, чтобы алхимик не смог помешать ему и лишь предстал перед свершившимся фактом по прибытии, Итер с раздражением подумал о том, как станет петлять в хитросплетении совершенно идентичных ходов пещеры, ища заветный закоулок, рискуя быть пойманным с поличным. Он ведь все еще сомневается в том, какой именно из многих коридор приведет его точно к цели. Разумно ли будет пытаться отомстить насильнику через вещь, ласково спросил глас совести, опасаясь худшего. Не лучше ли будет отказаться от опасной затеи и продолжить ждать удобного момента, не навлекая на себя гнев Альбедо? «Нет. Я больше не собираюсь ждать чуда. Я не боюсь,» — подумал Итер; ярость была во много раз сильнее здравого смысла. Вылетев за порог комнаты, Путешественник неожиданно столкнулся с Люмин. — Все в порядке? — спросила девушка, заглядывая за его спину, чтобы убедиться, что все тихо. — Мне казалось, я слышала… — Разглядев, во что теперь превратилась комната Альбедо, Люмин погрустнела. — Ох… вот что… Зайдя в помещение, она опустилась на корточки и стала собирать книги и листы бумаги. Путешественник застыл в нерешительности. Что все это значит? Альбедо заставляет его сестру выполнять всю работу по дому и поддерживать чистоту и порядок в треклятой пещере? — Люмин, что ты… — Он подумает, что я видела и ничего не сделала, — прочитав немой вопрос в глазах брата, девушка грустно улыбнулась. — Я не хочу вновь быть наказанной за непослушание, я должна все разобрать… — Он сделал из тебя рабыню. — Обреченно проговорил с горьким вздохом Итер. — Почему?.. Склонившись к полу и на миг позабыв про свою злобу, Путешественник подобрал небольшой томик, упавший на ровную поверхность переплетом вверх в раскрытом состоянии, и распрямил пальцами замявшуюся страницу, когда вдруг его взгляд зацепился за знакомую строчку на листе. «На Хребте снова воцарилась мертвенная тишина…» Почему слова кажутся такими знакомыми? Перевернув книгу, Итер посмотрел на обложку и похолодел. «Обреченные в снегах». Заметив его смятение, Люмин поспешила забрать авторский экземпляр нашумевшей работы и протянула к переплету руку, но брат внезапно с резким нехорошим скрипом распахнул его вновь, перевернул и потряс над полом. — Итер, что ты делаешь? — спросила девушка, вновь осторожно протягивая к обложке изящные пальцы без резких движений. — Отдай мне книгу. Давай я… Вдруг со стороны Путешественника раздалось шуршание, и из книги выпал, медленно падая с кружением, исписанный почерком Альбедо листок. — Что это такое? — Итер подобрал пергамент и, перевернув его, вчитался в текст. Чем больше строчек оставалось позади, тем более мрачным делался Путешественник, тем более встревоженной становилась Люмин. Никаких сомнений не осталось. Отбросив потрепанный холст с портретом куда-то в угол, Итер открыл «Обреченных в снегах» в конце и перевернул книгу вверх тормашками, и тотчас с обратной стороны обнаружился написанный полностью от руки текст нового романа. Вот, зачем Альбедо просил распечатать авторский экземпляр односторонней печатью… Ужасы описываемых образов закружились в голове Путешественника пестрой каруселью, лишив его возможности оторвать глаза от текста и уйти от страшных видений. На что еще вскоре решится его насильник? Какая участь ждет их с Люмин, когда Мел вернется и увидит, что здесь произошло?..

***

Какое-то нехорошее предчувствие ни на миг не покидало Альбедо, пока он шел бодрым шагом по направлению к стойке гильдии искателей приключений. Все было точно так же, как и всегда: шум Мондштадта, пестрящего обилием средневековых внешне башенок, смутно рисовался вокруг, перекрываясь иногда разговорами, смехом горожан и шелестом теплого ветра; на улицах, окруженных острыми углами монотонно-серых стен, лежали синие тени сияющего безоблачного дня. Но лихорадочное чувство не покидало Мела. Так чувствуешь себя, когда знаешь, что вот-вот чья-то рука в толпе залезет в твой карман и вытащит заветный мешочек моры, но вокруг давка, и ты не можешь даже поднять локтей, чтобы попытаться остановить все это, просто наблюдая беспомощно, как ловкий воришка присваивает твои сбережения себе. Оглянувшись через плечо, Альбедо ускорил шаг, стараясь не обращать внимания на разыгравшуюся фантазию. Впереди довольно быстро показался знакомый деревянный прилавок, за которым привычно стояла Катерина. Бросив беглый взгляд на тома книг занимавшие свои извечные места на полках по обе стороны от девушки, алхимик достал аккуратно перевязанный крест-накрест сверток, в который ровной стопкой были упакованы листы с текстом будущего романа, и с каким-то непонятным облегчением водрузил его на стол. — Добрый день, — приветливо проговорила Катерина, тут же протягивая руки к свертку, очевидно, зная о скором появлении у стойки Мела. — В издательство, до Инадзумы, верно? Несколько натянуто улыбнувшись, Альбедо потянулся за денежным мешочком. Отчасти ему стало спокойнее, когда книга без происшествий оказалась в нужных руках, однако тревога совершенно другой природы только усилилась. Поискав ответ на закорках, пока Катерина щебетала что-то про то, что Яэ Мико прожужжала ей все уши, спрашивая о следующей части произведения Мела, алхимик мысленно вернулся ожидаемо в пещеру. В последние дни Итер стал крайне буйным, все чаще находясь в состоянии перманентной истерики, открыв в себе склонность к бунту. Не случилось ли с ним чего? Кристально понятно, что Путешественнику нужен отнюдь не Мел, а Альбедо, который сможет позаботиться о нем лучше Люмин, призванной просто оберегать его от основных опасностей, не щадя собственной жизни, если придется. Оставив мору на прилавке, алхимик, не попрощавшись с Катериной, резко отстранился и развернулся, направляясь в противоположную сторону. Нужно было отправить Люмин сдать книгу, нельзя оставлять Итера одного сейчас. Постаравшись отогнать воспоминания о том, как Путешественник от безысходности и одиночества попытался вскрыть себе вены, Альбедо, едва не переходя на бег, взял курс на Драконий Хребет. Почему-то он был почти уверен, что эпицентр бедствия в самом Итере; нащупав рукоять меча под плащом, Альбедо сжал оружие, пытаясь успокоиться. Ощущение волнения было слишком мало знакомо ему, чтобы позволять странному чувству охватывать разум целиком и путать мысли. Зная из повседневности в основном только спокойствие и ярость, алхимик не допускал в подсознание других эмоций, ограничивая чрезмерной сдержанностью спектр ощущений, что часто делало его неприступной крепостью в глазах окружающих, заставляя их опасаться начинать разговор и даже просто общаться. Холодность головы всегда спасала и в бытовых, и в экстренных ситуациях, и отказаться от нее значило для Альбедо практически то же, что и отказаться от самого себя. Едва ли следя за дорогой, алхимик машинально шел вперед, упорно прогоняя все опасения. Да быть того не может. Он все успеет, непременно будет вовремя. Ничего не успело бы случиться за пару часов, тем более на подхвате так или иначе Люмин. Если только не… Впрочем, это не произошло бы. Нет, все будет точно так же, как и всегда, в гармонии, когда он вернется в пещеру. Все будет…

***

— Итер? — тихо позвала Люмин, пытаясь привлечь внимание брата, застывшего над книгой без движения и, казалось, переставшего даже дышать. — Итер, ты со мной? Итер? Находясь в искуственном тумане, не подчиняющемся ему и не отступающем даже тогда, когда Путешественник инстинктивно бросал все силы на то, чтобы уйти от ощущения сна с открытыми глазами и вернуться в реальность, Итер слышал лишь отдаленный гул, эхом отражающийся от пустоты, не имеющий ничего общего с мелодичным милым голосом его сестры. И пока Люмин тщетно пыталась достучаться до него, как по замкнутому кругу смотрел на те образы, что прочно засели в голове даже от беглого прочтения «наискосок», не отпуская его из своей коварной ловушки. — Итер! Итер! Приди в себя! — надрывалась девушка, тормоша брата, но все было бесполезно. «Что он увидел? Что там может быть такое?» — подумала Люмин, резким движением выхватив листок из пальцев брата раньше, чем Путешественник схватил бы мертвой хваткой вещь, которая была единственным, что он запомнил из действительности, отключаясь и проваливаясь в неосознанное забытье. Альбедо надежно вложил в голову девушки-гомункула истину о том, кто она, что она — просто копия своего прототипа, существо без имени и изначального характера, второсортное создание, прямая обязанность которого — оберегать Итера, заботиться о нем в отсутствие самого алхимика и окружать заботой самую дорогую куклу своего своенравного хозяина. У Люмин было достаточно времени на раздумья, так как Альбедо чаще всего проводил все свое время рядом с Итером, и девушка была попросту не нужна. Придумывая ей поручения, чтобы отослать подальше, алхимик не учел того, что она, даже будучи «бесполезным созданием» и «неудавшимся экспериментом», даже осознавая это своим средним разумом, переняла привычку Путешественника размышлять. Все то время, что Люмин находилась в какой-то из отдаленных комнат, убивая часы уборкой, которая аккуратному Мелу-перфекционисту практически никогда не требовалась, она размышляла о себе, об Итере, о жизни и о своем создателе. Может быть, она была несовершенна и глупа для высшего творения, но она чувствовала эмоции Путешественника, понимала, что делает с ним заключение Альбедо. Она сумела полюбить Итера как своего собственного родного брата, не взирая на все рамки осознания. Она без конца суетилась вокруг него, искренне переживая, хотя ее долг велел ей сохранять дистанцию и лишь опекать его, не отбивая любовь хозяина. Люмин зашла намного дальше, чем должна была, допуская в свой разум даже отчаянные и запретные мысли о том, кто есть Альбедо для всех. Сейчас долг велел девушке отобрать у брата опасный предмет, привести Итера в чувство и вернуть в то подавленное состояние, которое именовалось в этом мире заточения новой нормой, а потом спрятать книгу, не подлежащую обещанному уничтожению из уважения к Альбедо, во избежание повторного потрясения для Путешественника. Холодная сталь не может быть мягкой и уютной, она не может дарить ощущение защищенности и теплоты, приставленная насильно к горлу. Все объятья Альбедо были для Итера холодной сталью. Вся его забота, трепетность отношения и желание обезопасить свое «солнышко» от всего были не больше, чем холодная сталь. Люмин знала, что у Альбедо наготове с собой всегда меч. Она понимала, что произойдет рано или поздно, но произойдет неизбежно. Люмин видела нож вблизи, она знала, что случится, если все останется на тех местах, на которые все расставил корыстно по полочкам Мел. Зло не знало, не знает и никогда не узнает, что такое отдых… Поднеся листок с текстом к глазам, Люмин начала читать, сама не замечая того, как схожее состояние, выражающееся для нее в меньшей степени, бьющее по разуму слабее, однако в равной мере замораживающее кровь в жилах и останавливающее сердце, охватывает ее целиком. Тишину разрезал удивленный полузадушенный всхлип. Даже если остатки здравого смысла Наны твердили ей бежать, тело не смело даже двинуться, выполняю команды, которые отдавал вовсе не хозяин. Ноги буквально приросли к полу. — Ч-что… т-ты делаешь? — из горла вырвалось едва слышимое бормотание, но оно снизило градус напряжения, разрушив чары неподвижности. Парень двинулся вперед. Одна сильная рука резко схватила жертву за горло, другая до боли сжала плечо, быстро отбрасывая их назад. Ее ноги слегка скользили по полу, и она инстинктивно схватилась за руки Миуюки, пытаясь разжать мертвую хватку. Когда ее поясница уперлась в край ванны, где-то глубоко внутри ее паникующего мозга начало зарождаться понимание, что именно с ней собирались сделать. Но от этого было мало толку. Девушка инстинктивно ухватилась за край ванны, другой рукой все еще цепляясь за запястье парня, который с неимоверной силой сжимал ее горло и смотрел своим холодным нечитаемым взглядом. Из-за особо сильного сжатия чужих пальцев Нана поперхнулась, ее рот приоткрылся от боли, но ни слюна, ни кислород не могли проникнуть в горло. — Пож…пож-уста… Девушка не уловила тот момент, когда ее хватка за край ванны ослабла, и парень, не колеблясь, использовал это в свою пользу, толкая Нану прямо в ледяную воду, которая расплескалась по полу, а она оказалась прижата к самому дну. Холодная как лед вода тут же устремилась ей в нос и рот, забивая отверстия, заставляя отчаянно биться в сильных руках. Царапаться, цепляться, дергаться. Но парня это, казалось, вообще не беспокоило, тот без труда удерживал жертву под водой. Неожиданно ее, как щенка, потянули кверху за шиворот. Нана закашляла, складываясь пополам, отплевываясь, и чувствуя, как вода стекает по подбородку и носу. Ее глаза, полные ужаса и паники, буквально приклеились к парню, который смотрел в ответ, не меняя выражения лица. Девушка, чувствуя биение пульса у себя где-то в висках, попробовала снова: — О-тпусти-и-и… Но ее снова схватили и погрузили в воду. На этот раз удерживая куда дольше, чем в прошлый. Чтобы полностью осознать убийственные намерения парня, хотя они были и так яснее безоблачного неба, Нане потребовалось некоторое время. Ее топили и она скоро умрет. Вспыхнула очевидная мысль, но достаточно мотивирующая, чтобы заставить девушку начать бороться с новой силой. И она в полнейшей панике и животном отчаянии стала разжимать пальцы, хвататься за рукав, пытаться ухватиться за край ванны, чтобы подтянуть голову на поверхность и глотнуть хоть немного спасительного кислорода. Ее пальцы слабели, и она начала путать звуки заглатываемой воды со звуками биения сердца. Нана ощущала себя какой-то одурманенной, частично оторванной от реальности: задыхающаяся от жидкости, проникающая в ее горло и оседающая на полпути к легким. Миуюки вытащил ее ровно настолько, чтобы половина тела девушки находилась над поверхностью. Нана кашляла в этот раз уже сильнее и дольше, ее тело начало сотрясать дрожь спазмов от холода и частичного обморожения. — Н-н-ее-т, …жалуйста-а-н-н-н-е-ет! — Девушка уперлась слабыми руками в плечи парня, оставляя на рубашке мокрые пятна. В своем полубессознательном состоянии она даже не сразу поверила, что ее топит ее лучший друг. Нану вновь локтем толкнули под воду, заставляя признать всю плачевность ситуации. Страх свернулся под ребрами, покрывая уже даже внутренности слоем льда от уверенности, что в третий раз руки психопата уже не вытащат ее, а просто будут держать под водой, пока она не перестанет сопротивляться, пока в ее легких не закончится полностью мизерная доля воздуха. Выгнуть спину, чтобы упереться ногами в дно. Бесполезно. Не вдыхать. Время явно не на ее стороне. Сжать пальцы вокруг запястья убийцы. Оно даже не дрогнуло от слабой хватки. Пузырьки активно поднимались на поверхность, пуская рябь по поверхности воды, которая не только покачивалась от ее дерганых попыток выбраться, она становилась тяжелее, давила на нее все больше. Тело девушки сопротивлялось, металось из стороны в сторону, пытаясь спастись. Бесполезно. Все кончено. Девушка поняла это, когда легкие начали заполняться ледяной водой, а хватка мучителя ослабла, еще раз доказывая, что это конец… С трудом вернув себе контроль над собственными движениями, Люмин подняла глаза на Итера, ощущая, что всю ее трясет. Путешественник сидел на полу недалеко от сестры, глядя на нее погаснувшим испуганным взглядом, словно бы не в состоянии до конца сконцентрировать свое внимание на чем-либо и заметить девушку. «Ты нужна ему. Возьми себя в руки. Вспомни, кто ты, наконец. Ты поклялась защищать его. Нужный час пришел…» — голос подсознания дрогнул в конце, но этого было достаточно. Собравшись с мыслями, Люмин сжала губы и вскинула голову с тупой решимостью, мрак которой было уже не переломить, со злобным огнем в глазах. Этому никогда не случиться. Это чудовище не тронет ее брата, больше не подойдет к нему. Теперь время, когда слова и убеждения имели прежнюю весомость, осталось далеко позади. Поздно. Поздно сожалеть, плакать, поддаваться жалости и слепо надеяться на какое-то чудо. Пришла пора ответить за всю причиненную боль, за все страдания и ужасы, расплатиться алхимику за его роковую ошибку. — Итер, — сказала Люмин самым спокойным голосом, на который только была способна сейчас, подойдя к брату и протянув ему руку. — Вставай. Не спорь, мы должны уйти. — Но… Альбедо… — Какая разница, что сделает и скажет Альбедо? — в голосе девушки проскользнули нотки раздражения. — Что бы он ни говорил, я этого не допущу. Ты веришь мне? Тогда идем. Сейчас же. Пока он не вернулся. У нас мало времени. Прочитав в ее глазах полное бесстрашие и отрешенность от длительных философских размышлений, Итер доверчиво взял сестру за руку и пошел за ней. Он не знал, сколько сил девушке требовалось для того, чтобы сдержать дрожь и слезы ненависти и отчаяния, сколькими трудами ей удавалось удерживать холодность мыслей, чтобы безошибочно петлять среди лабиринтов пещеры, как тяжело было сохранять непоколебимость, когда в ее душе рушился последний веревочный мост, который единственным позволял не исчезнуть в бездонном тумане пропасти снизу. Пребывая в полном смятении, Путешественник мягкотело шел за Люмин, не проявляя инициативы, полностью рассчитывая на ее лидерство: после осознания всего произошедшего в последнее время и особенно после выяснения, в какой опасной близости от края пропасти, обрыва, черты верной гибели, стоял брат, у девушки и у самой опускались руки. Привлекательнее всего казалась мысль просто сдаться и позволить обстоятельствам решить все за них, но Люмин не могла позволить такому раскладу стать эпилогом ее короткой безрадостной истории, поэтому нужно было идти до конца, через силу и боль. Мысленно посылая брату всю сестринскую любовь и все жизненные силы, которые только были у не самой, Люмин бежала вперед, маневрируя в хитросплетении совершенно идентичных отсеков серых оттенков этого треклятого места, которое выбрал своим обиталищем холодный бездушный алхимик, способный на любую жестокость, подобно лютым морозам заснеженного Драконьего Хребта. Стараясь не позволить панике взять верх над разумом, брат и сестра бежали в почти полной темноте, нарушаемой только зыбким светом факелов на стенах, бежали из последних сил как можно дальше, стараясь пробиться к свету, вырваться на свободу и разорвать эти оковы, незримые, но надежные и нерушимые. Чем ближе они подходили к выходу из пещеры, тем прохладнее становилось вокруг, и хотя температура оставалась самой что ни на есть комфортной для жизни, не понижаясь до опасно низких показателей, с приближением к створке, за которой начиналась спящая снежная целина, воздух приобретал отчетливый привкус мороза, льда и снега, делаясь более острым и пронизывающим. Выскочив из бокового ответвления, Люмин остановилась в самом широком коридоре и обернулась к брату. В свете факелов в ее серьезных ясных глазах мерцали таинственные маленькие огоньки. — Подожди меня здесь. Никуда не уходи, — негромко велела девушка и, убедившись в том, что брат не потеряется в коридорах без нее, юркнула в неприметную дверь в стене, ведущую в небольшую комнату. В несколько скачков оказавшись рядом со стеллажом, Люмин взяла с полки аккуратно сложенный теплый плащ и расправила вещь в руках. Это была утепленная накидка, в точности такая же, в какой ходил сам Альбедо, когда требовалось покинуть пределы дома и выйти в метель. Это должно хотя бы временно защитить и спасти Итера от переохлаждения. Повесив плащ на сгиб локтя, девушка накинула на плечи свой собственный, который алхимик любезно заказал для нее на случай, если нужно будет послать ее в город за чем-нибудь, и выбежала обратно в неравномерный сумрак. Протянув теплую накидку брату, Люмин приблизилась к знаку гео на стене и сосредоточилась на том, чтобы призвать элементальную энергию. Символ на стене загорелся и окатил коридор ярким светом, а створки пришли в движение, словно бы уловив не силу стихии, а безграничное желание пленников выбраться отсюда. Перед братом и сестрой открылось ослепительно белое даже в вечернем золотом свете плато, укрытое слоем снега. Погода была удивительно ясная и морозная, однако надвигающиеся с севера черные горы туч говорили о том, что безветрие не продержится долго, а температура и видимость упадут в ближайшие десять минут. В невероятно влажном воздухе висели застывшие кристаллики льда, а со стороны надвигающегося шторма то и дело слышались отдаленные грозовые раскаты. Дело шло к нешуточной снежной буре с грозой. Нужно было торопиться. Опасливо оглянувшись и увидев, что путь свободен, Итер стал осторожно продвигаться вперед через глубокий снег. Постоянно подгоняя брата, Люмин шла следом, контролируя ситуацию. Каждую секунду, что они находились на территории алхимика, риск быть пойманными становился все выше и выше, и девушка была готова в любое мгновение отразить внезапную атаку. Нервы сестры были напряжены до предела, хотя вокруг все еще было тихо. Тяжелый путь к освобождению, который они совместными усилиями прокладывали в обледеневших сугробах по колено, шел перпендикулярно гребням гор и был открыт всем суровым ветрам; удерживать равновесие на льду, продолжая идти вверх с прежней скоростью, было почти нереально, и беглецам приходилось делать вынужденные передышки, которые обходились дороже с каждым оставленным позади и внизу метром: по следам найти их не составляло труда, а метель, которая должна была надежно скрыть все нежелательные подсказки, подниматься отнюдь не спешила. Шаг за шагом, вздох за вздохом… Мороз начинал пробираться уже даже под мех плаща, когда изнеможденные Итер и Люмин перебрались через первую гряду скал и глыб, продвигаясь к недостижимому горизонту, у которого, если верить компасу и сторонам света, лежал спасительный Ли Юэ. Обернувшись, Итер увидел, что сестра осталась на несколько десятков шагов позади, склонившись к земле в попытке перевести дыхание и застыв в таком положении. — Нет! Иди вперед, — будто бы почувствовав на себе его взгляд, крикнула девушка, махнув ему рукой. — Не трать силы, иди дальше. Я догоню. Все хорошо. — Я помогу тебе. Мы сможем уйти только вместе, — не уступил Путешественник, начиная спускаться к сестре, упрямо пробираясь через горы снега. — Со мной все будет в порядке. Пожалуйст… — начала было Люмин, когда вдруг из ее горла вырвался вскрик, а голова запрокинулась назад под неестественным углом. Оцепенев, Итер замер в нескольких шагах от девушки, будучи не в силах пошевелиться, неотрывно глядя на то, как на горло Люмин ложится сверкающее лезвие меча, сдавливая кожу и мешая дышать. — Еще одно движение, — предостерегающе произнес ледяной голос, и Путешественник почувствовал, как теряет твердость ног и ощущение пространства. Прямо за спиной Люмин, вцепившись в ее волосы и не давая повернуть тем самым головы, стоял Альбедо. В его хмуром взгляде читались разочарование и ярость. Сохраняя безэмоциональное хладнокровие на лице, внутри себя алхимик был в бешенстве, в полной готовности сейчас же уничтожить всех, кто ослушался его воли. — Я предупреждал тебя. Вас обоих. Куда же вы собрались? — поинтересовался с той же интонацией алхимик, чуть надавливая на горло Люмин мечом и глядя, как по отполированному лезвию сбегает капля крови. — Ты уж уходишь, солнышко? Неужели я недостаточно хорошо заботился о тебе? — Отп-пусти ее! — дрожа, как осиновый лист на ветру, жалко выдавил Итер. — Т-ты не посмеешь! — Ты уверен, солнышко? Ты сделал мне очень больно, когда снова попытался бросить меня и сбежать. Разве я недостаточно много делаю? Или недостаточно сильно люблю тебя? — Итер! Беги! Скорее! — просипела чуть слышно Люмин, и Альбедо сделал еще более глубокий надрез, заставив ее сорваться на хрип и закатить глаза. — Ну же, Итер, — почти ласково повторил Мел. Оставив одну руку на рукояти меча, вторую он протянул Путешественнику. — Идем домой. Пойдем со мной, и твоя сестра останется жива. Ты ведь любишь ее, хотя знаешь, что она такое на самом деле. Ты хочешь, чтобы она была жива. — Что ты знаешь о любви? — сплюнул Итер, не приближаясь ни на шаг. В бирюзовых глазах Альбедо вскипело на долю секунды бешенство, однако его голос остался размеренным и спокойным: — Что ж. Это твой выбор. Внезапно резко рванувшись вперед с пронзительным криком, Люмин вывернулась из ослабшей на мгновение хватки алхимика и ударила его, развернувшись и встав в наиболее удобную позу для обороны. Лицо Мела исказилось от ярости, и он совершил замах, разрезая лезвием воздух, но за секунду меч Люмин золотой кометой выпорхнул из ножен и встретил атаку оглушительным протяжным звоном. Зажмурившись и частично отвернув голову от вспышки невыносимо яркого света, девушка не ослабила хватку и завопила, когда ударная волна разошлась ветром, растрепав ее пшеничные волосы и заставив пролетающие рядом снежинки брызнуть во все стороны острыми искрами. — Прочь с дороги! — гневно закричал Альбедо, а Люмин сорвалась на истеричный визг и заверещала: — Беги, Итер! Беги и не оглядывайся! Как в тумане расслышав голос сестры, Итер сорвался с места и поковылял через снег, закрывая лицо от ветра и метели, стараясь ни на миг не замедлять шаг. Пользуясь заминкой, Альбедо нанес Люмин еще несколько быстрых точных ударов, однако ловкая гомункул отразила их все, перейдя в атаку. Меч порхал в ее руках подобно утонченной птице; каждый удар сердца, каждый янтарный всполох и свист рассекаемого воздуха, каждый крик — все это придавало сил биться за жизнь ее брата, пытаясь выиграть для него еще хоть минуту. Совершив грациозный выпад, Люмин взмахнула мечом и точным ударом выбила лезвие из рук алхимика, целясь Альбедо в лицо. Успев увернуться только в последний момент, Мел упал на снег, зажав рану под глазом, явно не ожидая столь сильного сопротивления со стороны девушки, воспитанной в покорности и полном подчинении. Альбедо отполз на шаг назад и нащупал меч в снегу, сразу же выхватывая его и выставляя перед собой. Ветер с воем носился над Драконьим Хребтом, снег хлестал косыми грубыми шершавыми хлопьями со всех сторон, забиваясь под развевающиеся плащи. Воздух разрезал крик девушки, потом прозвенело несколько ударов, отозвавшихся в ушах Альбедо приглушенным шипением. Вскочив на ноги, Мел толкнул гомункула в сторону, и Люмин поскользнулась, начиная падать. Подгадав момент, алхимик схватил ее снова за волосы и в тот же миг, как она вынужденно подняла лицо к небу, воткнул меч по рукоять в ее плоть точно между ребрами. Из груди Люмин вырвался вздох, девушка вытаращила глаза и замерла, затаив дыхание и прогнув спину. — Вот так. На колени. — Процедил Альбедо, толкнул ее рукой в сугроб, заставив упасть на землю, и выдернул из нее меч. — Ты… опоз…дал… — прохрипела гомункул, приложив к ранению, из которого ручьями бежала кровь, пропитывая горячей алой субстанцией плащ, ладонь и увидев идущий от раны пар, говорящий о нечеловеческом морозе в воздухе. — Слиш… ком… — Ты достойно и храбро сражалась. — Коротко сказал алхимик, глядя вперед, туда, где терялись в стене бурана свежие следы Путешественника, уже, должно быть, спускающегося к городу по крутому горному склону. — Признаю. На этот раз вы победили. — Ты… чудо…вище… — с хрипом хватая урывками жгучий воздух вперемешку со снегом, проговорила Люмин. — Отчего же? — едва ли не сочувственно осведомился Мел. — Я ведь не стану убивать тебя. И не стану преследовать Итера. Вы победили на этот раз. — Потрепав ее по щеке, алхимик распрямился и толкнул девушку в последний раз. Неловко и беспомощно завалившись на бок, Люмин увидела сквозь белую пелену в глазах, как Альбедо разворачивается и уходит в сторону своей пещеры, словно бы действительно сыграв свою роль и оставив навсегда сцену для зрителей неведомого мюзикла. Тихо рассмеявшись сквозь слезы, застилающие глаза, Люмин развеяла меч золотистым солнечным блеском и закрыла глаза, глубоко дыша и слушая свой замедляющийся стук сердца. Итер будет в безопасности. Он будет жить и сможет быть счастлив… Пусть она и погибнет сейчас, ее смерть уже не будет напрасной, ведь брат сможет продолжить жить так, как жил до всего этого… Почти точно так же, как и раньше…

***

Заунывный вой ветра и постепенно меркнущее снеговое полотно. Все, что окружало Итера, из последних сил пробирающегося вперед, грозило исчезнуть навсегда в непроглядном мраке в любую секунду. Дыхание клубами сизого пара уходило в небо, когда Путешественник находил силы поднять голову и попытаться разглядеть дорогу сквозь пургу и свои заиндевелые ресницы, на которые наросло несколько слоев белого льда. Каждый вдох отдавался тупой болью в ребрах и холодом в горле, будто бы грудная клетка Итера была проткнута крест-накрест сотней ледяных игл, которые обжигали, разъедали плоть, подобно кислоте, и заставляли вытекающую из нее кровь тут же вмерзать обратно, вгрызаться в тело до самих костей, ломая их пополам. Невыносимо хотелось просто упасть и уснуть, погружаясь в блаженное забытье, в котором не было жестокого мороза, замерзших на щеках слез и оглушительного высокого тревожного звона в голове, но Итер знал, что уже никогда больше не откроет глаз, стоит ему впустить сейчас в подсознание теплую, обволакивающую пустоту и темноту. Пытаясь не дать тоске заполонить все просторы разума, хранившего по крупице каждое воспоминание о былом и о той дуэли, которая состоялась на его глазах, Путешественник заставил себя проглотить вновь подкатившие слезы. Да, он видел, что его сестра проигрывает, что Альбедо просто не оставляет ей шанса выжить после этой схватки; да, он не предпринял ничего, чтобы спасти Люмин, когда она упала с криком в снег, а в глазах алхимика вспыхнула искра безумия; да, не развернулся и не побежал на помощь… Но сейчас уже не время. В том, чтобы сожалеть о несбыточном будущем и тешить себя столь же несбыточными воображаемыми альтернативами своего прошлого, сейчас нет никакого смысла. Его и не было никогда ни в одной подобной мечте о том, что было бы, поступи я иначе, скажи я больше или меньше. Отогнав, на сколько это было возможно, посторонние мысли, Путешественник стиснул зубы и заставил себя брести дальше сквозь снега, против пронизывающего ветра. »…Думаешь, твоя сестра хотела этого?..» »…Я хотел умереть… Почему ты не дал мне этого сделать?..» »…Разве она тебя не любила?..» Вздрогнув и вернувшись в реальность, Итер поднял голову, и окружающее вновь обрело былую четкость. Отголоски туманного разговора двух бестелесных голосов растаяли вдали, но острая боль у сердца и не подумала отступить. Он ненавидел Альбедо. Ненавидел всей своей душой, насколько только мог без саморазрушения. Этот алхимик отнял у него все. Отнял опять сестру, отнял его жизнь и будущее, сделал марионеткой, не способной даже обрести осмысленность в глазах без рук кукловода, который с ловкостью потянет нужные нити и разрешит чужие судьбы с мертвым равнодушием, с совершенным безразличием к тому, как скоро хрупкие куклы на другом конце нити разобьются вдребезги о тонкий лед жестокой реальности. Итер стал просто призраком былого себя, прототипом того брата, каким он должен был все это время быть для Люмин, и все это по вине Альбедо. Только ненависть к тому, чья душа оказалась чернее могильного мрака, до сих пор могла пробудить в Путешественнике хоть каплю жизненных сил. Сжав ладони в кулаки, Итер, задыхаясь от мороза и смертельной усталости, побрел дальше. Альбедо, отпуская его, несомненно, думал, что Путешественник, ослабевший от длительной опеки, замерзнет насмерть и не сможет добраться до другого края снежной пустыни. Нет, не бывать этому. Он назло ему дойдет, доползет до Ли Юэ, пересилит самого себя. Ради своей жизни, ради сестры. Он не умрет… не умрет… Внезапно налетевший со спины порыв ветра диким зверем набросился на дрожащего Итера, рванул в одну сторону, потом в другую, словно бы насмехаясь над ним. Потеряв равновесие, Путешественник упал, послав проклятие в сторону алхимика. «Поднимайся! Вставай сейчас же!» — взревело природное упрямство, и Итер, уперевшись руками в землю, уже приподнялся было и начал распрямляться, когда и руки, и ноги пронзило нестерпимой болью и свело. Упав обратно в снег, который разлетелся от него мягким пухом в разные стороны, Путешественник закричал, пытаясь пошевелиться, но все тело сковало судорогой, а в глазах потемнело. С обмороженных губ сорвалось чуть слышное сипение — лишь идея самого крика о помощи. Прогнувшись в спине, Итер отчаянно забарахтался в снегу, пытаясь выбраться из этой ловушки, в глубине души понимая, что предсмертная агония все же настигла его. Инстинкт самосохранения подскочил до максимального показателя электрическим импульсом, который охватил все тело, заставив дергаться, не давая крови остановиться в жилах, расшевеливая липкие и вязкие, подобно засахарившемуся меду, вялые и тягучие мысли. Не сдаваться. Ни за что не сдаваться. Только не сейчас. Только не теперь. В сознании вспыхивали хаотичные яркие картинки, похожие на отдельные кадры киноленты, а в ушах стоял многоголосый гомон. Подсознательно существо Итера, его живая суть, искало хоть какую-то подсказку, хоть какой-то способ выбраться, подкидывая в мозг разные варианты, возможные полезные воспоминания и версии произошедшего… Панорамы Ли Юэ, знакомые и друзья из прошлого… Путешественник и так знал, что стоит ему оказаться в городе, и все насущные проблемы будут сразу же решены. Нужно было чтото другое, что-то, что буквально спасет его сейчас… Пока его взгляд бессмысленно блуждал по снегам Драконьего Хребта, которые казались теперь цветущими склонами и каменистыми обрывали Ли Юэ над согретым солнцем светлым побережьем, разум Путешественника был полностью погружен в воспоминания. Итер не помнил, чтобы попадал в смертельно опасные ловушки до того, как угодил в клетку плена у Альбедо. За все то время, что он исследовал земли этого прекрасного многогранного мира, Итер практически не встречал действительно серьезных опасностей на своем пути… В голове произошла яркая вспышка, и память тотчас услужливо подкинула давно позабытые видения… Падающие на лицо Итера холодные крупинки жесткого снега не давали, к счастью, погрязнуть в воспоминаниях целиком, и Путешественник не мог припомнить, с чего все началось… Он видел, как падает вниз и вниз, вокруг трепещет прохладный ветер, а снизу звенит пугающая пустота. Собственный отдаленный крик коснулся ушей Итера, когда в подсознание врезался еще один голос, негромкий и какой-то таинственный… «Пообещай мне, что впредь будешь осторожнее… Если что-то произойдет…» «…Просто назови мое имя…» «…Я окажусь рядом…» «…мое имя…» Сделав еще один вдох, который не принес облегчения и отозвался в груди хрипом и выворачивающим кашлем, Итер собрал последние осколки сил в кулак и прохрипел, теряя с каждой секундой все сильнее свет в стремительно пустеющих глазах, ныне похожих на два мутных стеклышка: — Пожа…луйста… На по…мощь… По…моги… мне… Сяо… Сяо… Из метели тут же выступила фигура, и Путешественник позволил себе закрыть глаза с напряженной вымученной улыбкой на мертвенно-белых губах. Потом стало совсем темно…