Цена идеала

Альбедо сдерживал свою ярость, оставаясь внешне спокойным и рассудительным, хотя в душе был вне себя от бешенства. Обыкновенно сравнимый с безмятежной тишью бескрайнего океана, сейчас он практически полностью утратил способность вживаться в роль, предназначенную ему той маской умиротворения, какую он выбрал для себя когда—то, и его прозрачные, как хрусталь горных озер, глаза подернулись темной пеленой туч, рождающих в конце концов сокрушительный ураган. Пытаясь контролировать свои эмоции, он глубоко дышал, ища утерянное равновесие, оберегающее все, что его ни окружало, от катастрофы. Светловолосый парень с суровым выражением лица стоял перед своим экспериментом, внимательно рассматривая его холодным, как лёд, безучастным взглядом. Его бирюзовые глаза сверкали неподвижным огнем, свидетельствуя о страстном увлечении, скрытом за внешним спокойствием. Альбедо был неуемным исследователем, готовым пожертвовать всем ради своего стремления к достижению научного прогресса. Ничто никогда не останавливало его прежде, значит не остановит и теперь, никакая преграда не способна выстоять на его пути. Его эксперимент, создание нового вида гомункула, был его страстью и одновременно испытанием его самообладания. Внешне еще невозмутимый и хладнокровный, в душе алхимик был подавлен неудовлетворенностью результатами своих исследований. Он уже бросил вызов пределам человеческого разума и теперь стремился изменить игру, сотворив своим гением создание, которое превзойдет все ожидания. Стальная решимость преодолевала ярость, и Альбедо знал, что не может позволить своим эмоциям взять вверх над его разумом. Он был человеком, который владеет своей судьбой и способен воплотить свои амбиции в реальность, чего бы ни стоило его упорство. В этот момент он осознал, что только сдерживая свою внутреннюю ярость, он сможет найти правильное решение и достичь заветной цели. Только сдержанность способна подарить ясность мыслям, позволить найти ошибку в безупречных расчетах, построить на руинах прошлого и обломках настоящего нечто поистине удивительное. Сдержанность — внутренняя или внешняя — приведет к какому либо результату, к успеху или поражению, даст шанс достичь вершины, что, несомненно, не будет столь высока в сиянии того открытия, которое он совершит. Он чувствовал, как его тело наполняется адреналином, ощущал, что каждая его клетка пронизана яростью и негодованием, презрением к тому жалкому существу, которое он сам же и создал. Кулаки сжались, заставив ногти впиться в кожу ладони красными полосами. Жажда возмездия горела в нем, он мечтал увидеть ее сломленной, безвольной, лежащей перед ним в полном покорении, молящей о прекращении кошмара, обретшего явь, о пощаде или жестокой смерти. Он был готов пожертвовать всем, лишь бы превратить свою мечту в действительность. Но Альбедо знал, что он не может позволить себе сорваться. Он был профессионалом, человеком, который всегда находил решение даже в самых сложных ситуациях. Он был знатоком своей работы, высококвалифицированным специалистом, чьи навыки были оценены даже выше его собственных ожиданий. И даже сейчас он должен сделать всё красиво, так как этого заслуживает он сам и это плачущее, ничего не понимающее ничтожество. Алхимик создал гомункула для того, чтобы иметь ещё один рычаг давления на Итера. Альбедо ожидал, что манипулировать им будет куда проще, если перед его глазами появится пример, который будет подавать его сестра-близнец. А вместо этого… Он обучал её всему, что она должна была знать, он передал ей все свои умения и навыки, заботился о ней, а что сделала она? — Предала его. Уничтожила тот единственный мост, что мог быть построен для соединения двух противоположностей, двух разных берегов обрыва, склонившегося над пропастью. Такому нет и не будет прощения. Но убить ее он не мог. На создание нового эксперимента уйдёт слишком много времени, а его солнечный принц уже находится на грани истерики. Время, по которому уже побежали смутные тени, не в его распоряжении. Оставался лишь один вариант решения — преподать Люмин такой урок, который она запомнит надолго. Урок, который сделает её послушной и покорной, подвластной лишь ему одному. Альбедо смотрел на нее с нечитаемым выражением лица, не выражая ни капли явных эмоций. Что творилось в этот момент внутри него? Что прятала отвергнутая душа создателя? В глазах его горело пламя мрачной решимости и некоторой горечи. Было очевидно, что последние события привели его к этой точке невозврата, той грани, за которой следуют только крайние меры. Другого выбора просто не существовало. Люмин стояла перед ним, не зная, чего ожидать. Ее воздушные серебряные черты выражали нерешительность, а тело робко сжалось в ожидании удара. Алхимик редко поднимал на неё руку, только когда она, по его мнению, пересекала границы, за которые ей позволялось заходить. Случалось такое довольно редко, и такие случаи были, скорее, исключением: Люмин уважала и во всём слушалась своего создателя, даже не подозревая о том, кем он является на самом деле. — Понимаю, что это может показаться жестоким и неправильным, но ты меня сильно разочаровала, — начал Альбедо, глубоко вздохнув. — Ты, видимо, забыла, кого должна слушаться, и мой долг — напомнить тебе. Я объясню в последний раз и сделаю все, чтобы ты сохранила этот урок в памяти. Иногда прежде, чем как-либо поступить, нужно подумать о последствиях для себя. Или для тех, кто рядом. Люмин подняла голову и посмотрела на алхимика с искренним страхом и сожалением. Набравшись смелости, она негромко задала вопрос, который вертелся всё это время на языке: — Что я сделала не так? Алхимик хмыкнул и сложил руки на груди. — А сама как думаешь? Гомункул задумалась, прокручивая в памяти все моменты ушедшего в былое дня.

***

Итер вряд ли мог бы доподлинно ответить себе, почему получилось так, как происходило теперь. Постоянно опасливо оборачиваясь, он мчался за сестрой, стараясь не провоцировать ни одного лишнего шороха. Миловидная девушка, которая самыми путанными ходами вела его к заветной двери, бежала впереди, изредка останавливаясь, чтобы дать Путешественнику возможность чуть отдышаться и догнать ее. Все казалось совершенно ненастоящим, все напоминало новое полотно в жанре абстракционизма, которое хозяин этих катакомб ужаса оставил на мольберте. Долгое нахождение в заточении давало о себе знать: прежняя ловкость и быстрота Итера значительно уменьшились, сделав его жертвой тех пряток, в которых охотник не просто обнаруживает всех спрятавшихся, но и убивает демонстративно всех найденных. — Осталось недалеко, — с интонацией, не поддающейся идентификации, сказала Люмин, когда Итер вновь остановился у стены, положив ладонь на прохладную поверхность. Сколько времени он уже здесь? Сколько дней прошло для остальных, пока его злополучные сутки без надежды на спасение все так же бесконечно длятся и отнимают у него кровь? Давящая темнота вокруг стальными тисками сжимала сердце, в котором упрямо прорастали раз за разом те ростки сомнений, которые яростью и желанием выжить и уничтожить эти оковы заставляли продолжать сопротивление и борьбу, и Путешественнику казалось все отчетливее с каждой лишней секундой отдыха, что буквально отовсюду за ним следят пронзительные ледяные глаза Альбедо цвета горных озер. Почти наверняка он уже знал, что происходит сейчас в хитросплетении пещерных коридоров, и уже вышел к этому мигу на охоту. От судьбы ждать больше нечего. — Тебе нужно отдохнуть, — мягко проговорила Люмин, еще раз подойдя к нему и положив руку на его плечо. — Альбедо… — Нет. — Резко перебил ее Путешественник, возвращаясь на середину коридора. — Нужно идти. С сомнением отступив, девушка повторно сверилась со схемой устройства лабиринта, которую надежно держала в голове, и свернула в сумрак ответвления, призывая идти следом. Отбросив все мысли об усталости, о боли в теле и звоне в ушах от недостатка кислорода, Итер слепо поплелся за ней. Думать о том, что это не его сестра, что настоящей уже никогда не будет рядом, было слишком больно. Легче было сразу же притвориться, что он ничего не знает, что все еще верит в красивую ложь, что существо, присвоившее себе облик Люмин, сохранило в себе все ту же неуловимую светлоту и легкость, которую не гасит ни мертвая пустая темнота пещер, ни время, идущее здесь вспять. Альбедо довел Путешественника до такого исступления, что он перестал что-либо чувствовать. Будто бы отдаленный от реальности призрак, он действительно хотел только одного — сбежать и найти способ прекратить существование этого ужасного места, в котором теперь спрятано столько чужой боли и тоски. За всей красотой, что Альбедо дарил окружающим в роли творца, создателя чего-то невероятного и исключительного посредством вкладывания души в свое творчество, всегда таилась для попавшего в эти сети только одинокая мучительная смерть на краю пустыни, сулящая исчезновение в необъяснимом безвозвратном вакууме… Один-единственный луч света в темноте — сестра, ее блик, летящий впереди маленькой юркой птичкой… С горечью посмотрев на гомункула, Итер вдруг увидел на миг живой проблеск ясности в этих лучистых глазах, которые глянули на него с какой-то радостью. На мгновение фигурка сестры стала такой родной и настоящей, что Путешественник ощутил небывалый прилив сил и трепет заведомо несбыточной надежды и закричал: — Люмин, стой! Подожди! Это я! Обернувшись к нему, светловолосая девушка будто бы улыбнулась, будто бы пустилась ему навстречу, но когда она подошла достаточно близко, чтобы можно было различить ее озабоченный серый вид, все вернулось к прежнему состоянию, безжалостно разбивая стеклянный замок вдребезги. Нет, это создание никогда не было действительно живым существом. Просто не могло по своей природе. Свечение, обрамляющее настоящую Люмин, никогда не касалось души гомункула, если только у него была или могла бы быть душа. Все окружающее вновь погрязло во тьме. Вроде бы Люмин находилась рядом, здесь, в реальности, скрашивая немного горестное паническое одиночество, но из этого омута уже никуда нельзя было деться. Итер попал в ловушку без выхода едва ли по своей вине, а значит, правильно ли это будет или нет, он должен сделать хоть что-то. Он должен сбежать. Пересилив ощущение удушья и странную дрожь, Путешественник поднял глаза и посмотрел вперед. Дверь. Выход из пещеры. Девушка вернулась к нему сразу же, как дошла до двери. Альбедо в свое время отнял у брата и сестры все. Настал час отнять и у него хоть что-то. — Там, снаружи, очень холодно, — предупредила сестра, указывая на легкую простыню — единственное, что было накинуто на тело Итера. Подумав о морозе, который прямо сейчас заставлял воздух сразу за дверью превращаться в лед на лету, и о нетронутой целине снега, через которую придется прокладывать дорогу, путешественник поежился. — Я должен попытаться. Обреченно подойдя к стене, на которой был закреплен факел, Люмин взялась за деревянную рукоятку и повернула ее, заставляя створку двери открыться и впустить во мрак ослепительный белый свет. За стенами носилась с воем сумасшедшая метель, расшвыривая снег во все стороны, заставляя и без того пробирающий до костей мороз делаться еще сильнее в живом восприятии. Собравшись с духом, Итер сделал глубокий вдох и ступил на белую льдистую корку, немедленно отзывающуюся в теле тысячей пронизывающих игл, когда его остановил знакомый голос: — Уже уходишь? Похолодев, Путешественник тут же лишился воли и оцепенел, сумев только обернуться. За поворотом коридора, по которому прибежали сюда брат и сестра, в темноте второго отсека, что находился теперь ровно напротив, стоял в непринужденной позе Альбедо. Бегло глянув на теплую накидку, которой алхимик предварительно покрыл плечи, Итер сделал для себя два вывода. Во-первых, он всегда знал, куда направляется живое подтверждение его первого удавшегося эксперимента с гомункулом. А во-вторых, ситуация стала совсем плачевной. — С тобой я поговорю позже. — Бросил Альбедо Люмин, и она стремительно исчезла в темноте коридора. Не в состоянии даже пошевелиться или сделать вдох, Итер наблюдал в ожидании неизбежного, как хозяин пещер медленно подбирается к нему, будто хищник к своей жертве, растягивая утонченное удовольствие. — Ты уходишь? — повторил вопрос алхимик, подойдя вплотную к нему и только тогда остановившись. От абсолютного спокойствия ничего не выражающего голоса по спине Путешественника пробежал нехороший холодок. Собрав все силы и всю оставшуюся к тому моменту отчаянную смелость, усиленную ненавистью, тот, пересиливая сухость в горле, процедил: — Я не твоя собственность. Альбедо остался по-прежнему хладнокровен. От его предельной сдержанности становилось жутко. Неспешно протянув к нему руки, алхимик невозмутимо огладил его плечи и решительно пресек его попытку шарахнуться в сторону, а потом, нащупав узел, придающий простыне нужную форму, распустил полотно. Ткань быстро упала на снег, полностью обнажая стройное тело Путешественника, и страшный холод немедленно обжог Итера до потемнения в глазах, заставив крупно вздрогнуть. — Холодно? — вкрадчиво спросил Альбедо, сжав ладонью бледное молочное плечо и увидев, как вся кожа покрывается мурашками. Дрожа, как осиновый лист, и с трудом глотая промороженный воздух, который до боли разъедал дыхательные пути, Итер, стиснув зубы, смотрел только на снег, от одного вида которого становилось дурно. Положив согнутые пальца на его подбородок и заставив его поднять глаза, художник посмотрел пару мгновений в эти красивые очи, напоминающие оттенком и яркостью золотистые искры костра, какие обыкновенно уносятся летом в бесконечно-синее бархатистое небо, а затем отпустил Путешественника и с расстановкой произнес: — Можешь идти. Я тебя не держу.

***

Люмин вернулась в действительность из воспоминаний и открыла глаза, посмотрев на Альбедо. Алхимик все еще ждал ответа на свой вопрос, терпеливо давая девушке шанс самостоятельно смягчить себе наказание. — У меня сложилось впечатление, что я просил тебя заботиться об Итере, а не пытаться погубить его, — направляя размышления создания в нужное русло, безотносительно добавил он, давая подсознательную команду отвечать. — Издеваться над кем-то и заботиться — это далеко не одно и то же. Как такое могло произойти? — Я думала, ты любишь его, — возразила гомункул, выражая искреннее непонимание. — Ты говорил мне, что любить — это… — Я говорил тебе, что ты должна слушаться меня. — Ледяным тоном одернул ее алхимик. Пустившись в рассуждения она сказала вовсе не то, что он ожидал услышать. — Ты — бесполезное создание, ничего не знающее о жизни. Не пытайся рассуждать о том, о чем не имеешь ни малейшего понятия. Что ж, у тебя был шанс, и ты истратила его на упреки. Мне остается только заслуженно наказать тебя, не так ли? Из-за тебя едва не погиб Итер, и хотя ты могла предотвратить это, ты не стала даже пытаться. Ты боишься любви, а по-настоящему страшно бездействие, — нехарактерно резко выбросив вперед руку, Альбедо схватил девушку за запястье и потащил сквозь темный коридор туда, откуда отчетливо веяло прохладой. — Бездействие? — задумчиво и потеряно повторила Люмин, вспоминая, как сам алхимик оставил Путешественника на снегу и предпринял хоть что-то лишь тогда, когда тот начал молить о пощаде. — Я не уверена, что понимаю, но… Мне жаль, что я поступила неправильно. — Ты поймешь, — коротко и многообещающе сказал алхимик, неумолимо шагая вперед. Помолчав немного, гомункул осмыслила, что ждет ее и вопреки всем предостережениям и жалости к тому, кого должна считать братом, резко остановилась, отказываясь идти дальше. — В чем дело? — осведомился Альбедо, глянув в ее сторону. Девушка молчала, но с места не двигалась. Рывком дернув ее на себя, Альбедо добился только того, что Люмин потеряла равновесие и оказалась ближе всего на шаг. Идти она упрямо не хотела. Почувствовав закипающее внутри бешенство, создатель грубо толкнул ее и волоком потащил по лабиринту. Бестолковый гомункул пытается ставить свои условия и придумывать правила на чужом игровом поле. Этот случай тем более стоит внимания и требует незамедлительного принятия мер. Альбедо действовал наверняка, не ощущая ни капли жалости к существу, которое так сильно подвело его. Он был зол на Люмин, как никогда раньше. Проклятый гомункул должен был прямо сейчас ощутить на себе все, что чувствовал благодаря этому проступку ее брат. Вытащив упирающуюся девушку за порог из мрака коридора, алхимик бросил ее на мокрый снег. Метель улеглась, но это ненадолго. Если верить тучам, заходящим на горизонт с востока, совсем скоро на землю должна обрушиться снежная буря, которая и послужит отличным началом для становления Люмин на путь истинный. — У тебя есть возможность еще раз подумать, — тихо произнес Альбедо, разворачиваясь и уходя за дверь раньше, чем створка захлопнется. Подбежав к двери, Люмин начала отчаянно стучать по заиндевелой стене, чувствуя, как холод все больше и больше подчиняет себе любые другие мысли. Нужно вернуться в тепло, она не продержится здесь долго. Каждый удар отдавался болью в кулаке и животным страхом где-то внутри, не принося никакой практической пользы. Неужели Альбедо действительно способен на такое? А Итер? Он сказал, что любит его. Зачем он делает все это? Почему не может обращаться с ним так же, как обращается с ней? Небо постепенно темнело над гористыми пустошами, припорошенными снегом, поворачивая на ночь. Если темнота доберется до этого места раньше, чем Альбедо почувствует хоть каплю жалости к замерзающей девушке, то все будет бесполезно — эта попытка убедить его, вся эта помощь… В глубине души Люмин понимала, что то, что происходит за стенами пещеры, лишь отдаленно напоминает заботу в том смысле, какой вложил для нее в это понятие создатель. Будучи бесправным второсортным существом, нужным лишь для того, чтобы немного разнообразить свободное время, девушка не могла сказать этого вслух, но вот в мыслях… Налетевший порыв холодного ветра едва не сшиб гомункула с ног. Здесь было не настолько холодно, как накануне, но те картины, которые возникали перед глазами Люмин беспрестанно, дополняли действительность настолько, чтобы на миг опустившееся на колени существо чувствовало себя совсем мертвым в любом смысле. Умирать отчего-то было не так страшно, как могло показаться в начале. Девушка помнила, что ни в коем случае нельзя засыпать на морозе, однако объятия дремоты, в которой было так же тепло, как и в родной пещере, так и манили подчиниться. Побоявшись внезапно вспомнившегося слова «бездействие», Люмин опять поднялась на слабые дрожащие ноги и вгляделась в горизонт, который плыл перед глазами темными хаотичными пятнами. Все хрупкое тело девушки превратилось в источник адской кричащей боли, которую могла прервать и сбить только мелкая частая дрожь, не дававшая дышать даже тогда, когда ветер немного стихал. Усилием воли оторвав глаза от зрелища покрывающейся инеем посиневшей кожи, гомункул вновь посмотрела вперед и внезапно наткнулась глазами на темную фигуру, стоящую на холме. Что это? Учуявший ее монстр? Случайное видение, которое рисует ее покрывающаяся льдом память? Причудливая игра теней? Закрыв глаза, Люмин хотела протереть слипшиеся ресницы и стряхнуть с них толстый слой инея, но поняла, что руки совсем перестали слушаться ее. При попытке сделать вдох, она почувствовала только острую боль, которая разошлась бы колючим кашлем по легким, если бы у девушки осталось хоть немного жизненных сил, которые позволили бы мышцам начать сокращения. Горизонт перевернулся в глазах Люмин, видевшей в основном только туман, и она, как сквозь сон, ощутила падение с высоты своего роста, которое приняла за полет. Черная тень скачками спустилась с холма и приблизилась к лежащему на спине гомункулу, и в сломившем ее восприятие сумраке девушка увидела лицо создателя. Альбедо с прохладным интересом изучал взглядом реакцию лабораторного существа, делая для себя какие-то пометки на листе маленькой книжки. Кажется, он говорил, что он теперь не только алхимик, но и писатель?.. Уже закатывая глаза, Люмин поняла смутно, что должна что-то сделать. Что-то, что заставит создателя сжалиться. Болевой шок и обморожение, забирающие себе все до последнего вздоха и только потому позволявшие не ощущать лед, прожигающий огнем кожу, милосердно отключились лишь на один миг, позволяя испытать судьбу. Едва-едва шевельнувшись, Люмин жалко заскулила на выдохе и успела прохрипеть единственное слово до того, как реальность для нее дала сбой: — … Прости… Ветер стих, а с неба посыпались крупные хлопья белоснежного ледяного пуха.