50 оттенков Серого или тут помню - тут не помню

Вот бы все и правда было так просто — словно заново прочесть книгу. Вспомнить все, просто прочитав текст…

(Серкан)

Это очень странное чувство — не помнить год своей жизни. Как будто ты читаешь серию книг и, не найдя очередной том, просто переходишь к следующему. Герои там повзрослели, изменились, обзавелись семьями или же, наоборот, — стали свободными, а ты так и застрял на предыдущей прочитанной книге, силясь понять, кто эти новые персонажи и какое место они занимают в так полюбившейся тебе истории. Только это не выдумка, а реальность, и ты — не запутавшийся читатель, а забывший триста шестьдесят пять дней собственной жизни Серкан Болат… Первый момент своей новой амнезийной истории Серкан сначала почувствовал, а потом уже увидел. Он очнулся от того, что ему было нестерпимо холодно и у него ужасно болела рука. Сустав выкручивало во все стороны, словно у старика, предсказывающего дождливую погоду: кисть то нещадно ныла, то нестерпимо горела, то раздражающе пульсировала. И ещё ему очень хотелось пить: прилипший к нёбу язык был как вросший в землю камень — неповоротливый и абсолютно сухой. Серкан медленно открыл глаза и тут же зажмурился из-за яркого света. До слуха вдруг стали доходить окружающие его звуки — перекатывающаяся ритмичным шумом тишина и отрывистые скрипучие возгласы. Вторая попытка осмотреться оказалась более успешной: медленно приподняв веки, он увидел перед глазами размытое голубое полотно. Сначала Болат даже подумал, что у него проблемы со зрением, но со временем, сфокусировавшись, его зрачки стали выделять на сплошной синеве белые разводы — это было чистое дневное небо с вкраплениями ватных облаков. Противные звуки оказались криками чаек, а непонятный шум — ничем иным, как волнением водной глади. Сознание Серкана не успело ни испугаться, ни запаниковать. Как только голову стали наполнять вполне логичные вопросы о том, где он, и что вообще происходит, Болат попытался приподняться, но тут же почувствовал адскую боль, пронзившую тело, а затем услышал истошный мужской крик. Всего за миг до того, как он снова нырнул за грань бессознательного, Серкан понял, что это был его собственный голос… Все последующие события напоминали собой страницы разорванной и исписанной недобросовестным читателем книги, в которой недоставало целых листов, а порой прочитать написанное было невозможно из-за перечеркнутых ручкой строк и намалеванных дурацких рисунков. Его реальность стала похожа на бессвязный комикс, чередующий в себе разрозненные картинки. Вот на первой из них усатый седовласый старик, над головой которого в белом облачке, предназначенном для реплик героя, написаны слова на непонятном языке. Следом на картинке изображена небольшая самодельная печка, расположенная напротив соломенного тюфяка, а торчащие из него то там то сям острые стебли колют лежащее на нем истерзанное тело молодого мужчины. Это было время, когда Серкан только спал и пил, спал и пил, оставаясь на связи с реальностью лишь посредством звуков и запахов. Он слышал треск горящих в очаге поленьев, чувствовал прикосновение грубых, покрытых мозолями мужских ладоней, вдыхал исходящий от них запах рыбы. Очень странный живой комикс… Первой осознанной иллюстрацией, с которой началась его новая глава, снова было небо, только в этот раз ночное, разрезанное на ровные квадратики деревянными рамами большого окна, которое обрамляли стучащие время от времени ветки деревьев, растущих прямо около стен дома, а в остальных прозрачных кубиках ярко светили звезды. Где он?.. Дёрнувшись в недоумении, Болат вдруг тяжело охнул, не в силах сдержаться из-за пронзившей позвоночник болезненной судороги. Решив пока не делать резких движений, он попытался повернуть голову, но она была плотно зафиксирована нашейным пластиковым корсетом, заканчивающимся у затылка, и все, что он смог увидеть краем глаза — это перемотанная от пальцев до локтя и висящая на каких-то веревках правая рука. Что с ним?.. Непонимание, страх и паника хлынули по телу обжигающей волной, стремительно сдавливая и без того отяжелевшую грудную клетку. Он хотел позвать на помощь, но из горла вырвался лишь приглушенный слабый рык, царапнувший гортань, отчего Серкан закашлялся и тут же застонал от острой боли, кольнувшей виски. Воздуха катастрофически не хватало, а участившееся сердцебиение оглушительно отдавалось в ушах пульсирующим звоном. Его прошиб пот, а от разрастающегося с каждой секундой чувства необратимой катастрофы защипало глаза. Мысленно одернув себя, Серкан попытался успокоиться, стараясь найти глазами хоть какой-то ориентир. Скользнув по бескрайнему ночному небу, взгляд неожиданно остановился на самом заметном пятне — это был он, его старый знакомый Сириус: все на том же месте и все так же ослепляюще ярок. Мужчина сделал несколько глубоких вдохов, но облегчение так и не пришло, скопившись страхом неизвестности в уголках глаз. Он даже попробовал быстро проморгаться, чтобы предательская влага не смела вырваться из-под век, но ужасающее чувство безысходности словно высасывало из него весь воздух. «Ты жив, ты жив, ты жив», — как мантру неслышно повторяли пересохшие губы, стараясь заглушить голос паники в его голове. От сильного нервного напряжения лихорадка снова забурлила жаром в крови, заставляя его тело трястись в ознобе. Серкан крепко стиснул зубы в безуспешной попытке подчинить себе свое непослушное тело. Его веки закрылись, а из-под них, пробежавшись по запутанной щетине, затерялись в ушной раковине две непослушные слезы. Очень страшный комикс… Когда Болат уже смог отчётливо отличать действительность от небытия, он с удивлением отметил, что матрас не колется, а над ухом не трещат горящие поленья. Вокруг больше не пахло рыбой, и перед глазами больше не темнело небо со звездами. Он находился в больничной палате с ровными белыми стенами, спрятанным за безупречными жалюзи огромным окном и успокаивающим запахом идеальной чистоты и стерильности. Даже писк медицинского оборудования, нарушающий тишину, казался ему мерным и идеально ритмичным. Серкан облегченно выдохнул: он в больнице под присмотром врачей, а значит, все в скором времени разрешится. Но как он здесь оказался? Попытка напрячь память вызвала головокружение, в районе мозжечка начало стучать, ускоряя темп с каждой секундой и, будто вторя ему аккомпанементом, раздался сигнальный звон. В считанные секунды комната наполнилась людьми. Медсестра внимательно смотрела в мониторы, записывая что-то в синей папке. Совсем молодой помощник — скорее всего, практикант — несмело поправлял капельницу, а мужчина в белом халате светил Серкану в глаза фонариком, проверяя реакцию его зрачков на свет. Довольно улыбнувшись, он спрятал прибор в нагрудный карман и сказал что-то на незнакомом языке. Болат растерянно повёл глазами, и понятливый доктор тут же перешёл на вполне сносный английский: — Добрый день, я — доктор Юзеф Новак. Вы находитесь в центральной больнице города Копер. Местный лесник нашел вас без сознания на берегу Венецианского залива. По счастливой случайности, он оказался бывшим спасателем, который сейчас проживает на пенсии в своей лесной хижине, поэтому он смог оказать вам квалифицированную своевременную помощь. К сожалению, при вас не было обнаружено никаких вещей или удостоверяющих личность документов, но, надеюсь, что совсем скоро вы сами сможете рассказать нам о себе. Копер? Венецианский залив? Без сознания? Эти слова загорелись в мозгу Серкана, словно красные буквы с надписью «выход». Что за бред? Что здесь происходит? Болат попытался возмутиться, но у него ничего не получилось — торчащая изо рта трубка не оставляла ему ни единого шанса. — Тише, тише, — остановил его тщетные попытки доктор. — Мы сейчас достанем у вас эту штуку, но только не думайте сразу же пытаться что-то сказать. Стенки вашей гортани немного повреждены из-за интубации, поэтому лучше пока ее поберечь, — проследив за взглядом Серкана, доктор продолжил. — Ваша шея тоже зафиксирована, но это скорее превентивная мера, чтобы ограничить вас в ненужных движениях, которые пока противопоказаны вам вследствие перенесений черепно-мозговой травмы. У вас сотрясение, поэтому тошнота и головокружение — дело для такого случая обычное, — Серкан еле слышно что-то простонал. — Не переживайте, самое страшное уже позади. Мы провели все необходимые на данном этапе обследования, и могу вас заверить, что вы просто счастливчик — ни серьёзных переломов, не считая нескольких ребер, ни обширных повреждений внутренних органов, ни кровотечений. Нам пришлось ввести вас в состояние эндотрахеального наркоза — проверить ваши бронхи и трахеи, поэтому у вас во рту эта трубка. Сейчас мы ее достанем, поставим вам капельницу с обезболивающим и снотворным, чтобы вы могли немного поспать, а затем мы с вами побеседуем и сразу же сообщим о случившемся вашим близким. Закончив все манипуляции, медицинская комиссия удалилась, оставив после себя ощущение недосказанности и тревоги. Самое страшное уже позади… Глядя на своё перебинтованное тело, Серкану так вовсе не казалось, учитывая ещё и тот факт, что это самое «позади» он никак не мог вспомнить. Что с ним случилось? Почему он в Словении? И вообще, какой сегодня день? У него наверняка запланирована куча встреч, и в офисе ждёт не меньшая куча незаконченных проектов, а он лежит здесь без возможности не то что позвонить, но даже промычать своё имя. Решив связаться с внешним миром, он сначала подумал о том, чтобы первым делом позвонить Энгину, но сразу же отбросил эту мысль. Он отлично знал своего друга и отчётливо представил себе картину того, как тот уже поднимает панику, забрасывает все дела и мчится сюда надоедать Серкану своими ахами и вздохами. Второй кандидатурой была Пырыл — ответственная, обязательная, даже иногда чересчур… Своими указаниями она вгонит в панику Энгина, а потом, чтобы успокоить, все ему расскажет, и тот прилетит сюда, и дальше все, как в пункте номер один… От этой работы мысли Серкану стало дурно. И каково же было его удивление, когда меняющая ему капельницу молоденькая медсестра невзначай обронила фразу о том, как, наверное, все это время не находила себе места его жена и теперь, получив от него известия, она будет на седьмом небе от счастья. Проследив за взглядом девушки, глаза Болата застыли в недоумении. Он ничего не помнил не то что про свадьбу, но даже про помолвку, растерянно разглядывая на безымянном пальце обручальное кольцо. Мужчина попытался напрячь память, но у него тут же снова закружилась голова. Горло саднило после интубационной трубки, отчего сглатывать было неприятно, но он был настроен решительно не дать этому тошнотворному комку вырваться наружу. Борясь с рвотными позывами, Болат, в конце концов, пришёл к выводу, что самым лучшим вариантом будет позвонить Селин — с одной стороны, как его девушка, она непременно поможет ему восстановиться и все вспомнить, чтобы как можно скорее прийти в себя, а с другой, как пиар-менеджер, она грамотно и без лишних вопросов обоснует его долгое отсутствие и даст партнёрам нужные указания, не сея лишнюю панику. Все же, как никак, она — самый близкий в этом мире ему человек и уже, судя по всему, его супруга… На этой мысли Серкана все-таки вырвало, благо, он успел прицелиться в вовремя протянутое медсестрой судно. Неразборчиво промычав извинения, он отвернулся, тем самым намекая на своё желание остаться в одиночестве, и закрыл глаза. Облегчив как свой мозг, так и желудок, Болат, наконец, позволил себе отключиться…

***

Потом приехала Селин, и начались бесконечные обследования и изнурительная восстанавливающая терапия. Возлюбленная с непоколебимой решимостью взялась за его здоровье — нашла самую лучшую клинику, самых профессиональных врачей и самые дорогостоящие препараты. Она рассказала ему о том, что он пережил авиакатастрофу, что никто ничего не знает о нем вот уже несколько недель, считая погибшим, и что он просто обязан сообщить о себе хотя бы госпоже Айдан. Спортивный, собранный, всегда серьезно относящий к своему здоровью, Болат предпочитал болеть в гордом одиночестве, чтобы не видеть смотрящих на него наполненных жалостью глаз. Он терпеть не мог это чувство, особенно по отношению к себе, ведь объект жалости, в его представлении, воспринимается как униженный в своём несчастном положении человек, а таким он себя точно не считал, поэтому и запретил Селин сообщать всем, кроме матери, что он жив и почти здоров. Он не даст ни своим друзьям, ни, тем более, врагам повода проявлять по отношению к нему снисходительное сострадание, пока не будет сам полностью готов к тому, чтобы вернуться. Пусть лучше они ещё какое-то время считают его погибшим, чем будут украдкой бросать на него сочувствующие взгляды и окружать своей навязчивой заботой, а он, в свою очередь, быстро со всем справится, ведь он сильный, крепкий и выносливый. Не зря обследовавшие его врачи сказали, что его спасение — чудо, поскольку он легко отделался: переломом нижних рёбер, многочисленными ссадинами и синяками, обморожением правой руки, которая, находясь на протяжении нескольких часов в воде, пока он дрейфовал по морю на оторвавшейся от фюзеляжа самолёта металлической двери, потеряла некоторую чувствительность. Но с правильным и интенсивным лечением ее функции обещали полностью восстановить в течение нескольких месяцев. Но, как оказалось, не все так просто, и если физические травмы причиняли ему боль время от времени, то потеря памяти беспокоила непрерывно, как говорят: «двадцать четыре на семь». Днём потерянные воспоминания навещали его разрозненными фрагментами. Это мог быть силуэт в желтом платьице или же окутанная дымкой фигура девушки, чьи длинные тёмные волосы скрывали ее лицо. Порой они врывались в сознание цветочным запахом, а иногда и вовсе жужжали в ушах непонятными фразами. И чем больше Серкан пытался соединить их вместе, тем сильнее на него накатывало отчаяние, а вслед за ним — злость на самого себя и непонятно откуда возникшая паническая атака. В такие моменты он предпочитал гулять по лесу или рубить дрова, стараясь отвлечься. Порой доходило до того, что у него от нагрузок начинала болеть поясница и ныли ещё не зажившие до конца ребра, но он упорно продолжал тренировать своё тело, не обращая внимания ни на сбившееся дыхание, ни на мелкую дрожь в кисти правой руки. Но хуже все было по ночам. Закрывая глаза, он непрестанно сталкивался с чёрной дырой, засасывающей в себя все без остатка — мрачной, манящей, тягучей; и чем сильнее Серкан пытался вспомнить, тем более зловещей казалась ему эта пустота. Порой она просто глухо гудела, и тогда он мог поспать хоть пару часов, но все чаще перемежалась с обломочными воспоминаниями катастрофы, и тогда Болат, крича и вздрагивая, резко просыпался, силясь понять, где он находится. В голове была беспорядочная мешанина, вокруг — ночная мгла, сердце бешено колотилось, и первые признаки удушья сковывали горло. Но рядом тут же оказывалась ОНА со своим успокаивающим голосом и почему-то всегда холодными руками, укрывая его пледом, растирая ладонями трясущиеся в ознобе плечи и шепча на ухо, что это был просто кошмар, она здесь, с ним, и непременно поможет ему со всем справиться. Серкан не любил принимать помощь, тем более, просить о ней, расписываясь в своей неполноценности, но Селин вела себя так преданно и самоотверженно, что он согласился с ее предложением остаться с ним и помочь во всем разобраться. Серьёзная травма и обширное сотрясение головного мозга послужили причиной ретроградной амнезии, напрочь стёршей из его памяти целый отрезок жизни, за который, как оказалось, произошло столько событий, что хватило бы на отдельную книгу: Энгин и Пырыл поженились, отец изменил маме и ушёл из дома, Каан Карадаг обанкротился и прекратил свой бизнес, мама стала снова выходить на улицу, а он — чуть не женился, будучи обманутым предприимчивой цветочницей, которая — кто бы мог подумать! — смогла оттяпать сорок пять процентов акций холдинга его отца. Слушая рассказ Селин о том, как какая-то студентка-недоучка охмурила его, решив отомстить за то, что его фирма лишила ее гранта, и пробралась не только в его дом, особняк матери, но и к нему на фирму, почти женив на себе, он не мог поверить своим ушам. Конечно, он знал на что способны женщины и что их коварству нет предела, но никак не мог представить себе, что когда-либо может стать жертвой подобной охотницы за деньгами. Он, Серкан Болат, проницательный и подозрительный, недоверчивый и скрупулёзный, оказался обманут и втянут в какие-то нелепые махинации. Наверное, с течением времени его повреждённый мозг все же заподозрил бы что-то нескладное в представленной возлюбленной версии событий, если бы Селин ловко не разыграла свои основные карты, первая из которых — чувство вины. Как ни крути, Серкан, хоть и косвенно, оказался причастен к тому, что девушка лишилась возможности продолжать учебу и увязла среди сорняков и земли в цветочном магазине своей тети, а он терпеть не мог чувствовать себя виноватым. Это чувство говорило о слабости и ошибках, которых он старался не допускать и не спускал подобного окружающим. Если же, по какой-то причине, ему и приходилось извиняться, то он предпочитал делать это быстро и наверняка, расставив все точки над «i», не оставляя после себя ни долгов, ни недомолвок. Но в этот раз что-то пошло не так… Второе слабое место в личном списке Серкана Болата — уязвлённое мужское самолюбие, ведь Селин бросила его первой, и не просто ушла, а променяла на их клиента, решив как можно скорее сыграть с ним свадьбу. Безусловно, это нанесло удар по гордости самого Серкана Болата, и будь он в более стабильном эмоциональном и психическом состоянии, то стал бы тут же отнекиваться и все отрицать, но в глубине души прекрасно понимал, что подобное поведение бывшей возлюбленной не могло его не задеть. И вот тогда на ум этой самой цветочнице Йылдыз — Серкан почему-то сразу запомнил ее необычную звёздную фамилию — пришла идея о договоре и фиктивной помолвке, в результате чего Болат получает назад блудную невесту, а Эда — денежные средства для продолжения своего обучения. Наконец, третье и, пожалуй, самое главное, это репутация Серкана Болата. Конечно, он был против этого абсурдного и унизительного для себя плана, но находчивая госпожа буквально преследовала его, обманным путём навязавшись к нему в стюардессы и таким образом оказавшись на помолвке Селин, где во всеуслышание объявила о том, что они пара. После того, как Болат буквально вытолкал ее из своего самолёта, на них налетели папарацци, и ему пришлось сесть с ней вместе в машину, чтобы хоть как-то сохранить лицо. Ну а дальше эта коварная интриганка не нашла ничего лучше, чем ворваться к нему на конференцию и бесцеремонно впиться в губы прямо на виду у десятков СМИ, чем поставила Серкана в безвыходное положение. Очевидно, что для того, чтобы не стать объектом грязных сплетен, Болат нехотя согласился на ее предложение, надеясь избавиться от неё через два месяца, но ложь, придумываемая его новоиспечённой псевдоневестой, росла, словно снежный ком, вынуждая его не только принять ее на работу в ArtLife, перевести к себе ее вещи, но и даже организовать помолвку. Пользуясь ситуацией, она тут же протащила на фирму своих подруг, устроив одну из них помощницей Селин — вероятно, для того, чтобы та следила за ней и не давала возможности встретиться с Серканом, чтобы открыть ему глаза на происходящее и вытащить из этого болота. Безусловно, Селин никогда не любила Ферита и делала это все исключительно для того, чтобы вернуть обидевшего ее своим невниманием и холодностью бывшего возлюбленного, но и подумать не могла, что Болат станет марионеткой в такой грязной игре. А дальше — больше. Вторая подруга этой самой Эды была оформлена к ним на фирму в качестве адвоката на аутсорсинге. Таким образом, она была в курсе всех юридических дел и имела доступ к проектной документации компании. И пока сама Йылдыз занималась тем, что вносила хаос и неразбериху в жизнь офиса, соглашаясь на заведомо неисполнимые проекты и тем самым отвлекая Серкана, которому приходилось разрешать постоянно возникающие конфликты с клиентами, ее юрист Джерен, вероятнее всего (утверждать это с полной уверенностью у Селин все же не хватило наглости), анализировала варианты по захвату акций компании, и, вступив в сговор с бабушкой Эды и известным итальянским ландшафтным дизайнером Эфе Акманом, они, в конце концов, обманным путём вынудили Селин продать свою долю… На этом моменте у девушки на глаза всегда наворачивались слёзы, ей вдруг становилось тяжело говорить, и, отрывисто бурча что-то про то, что эта женщина, проворачивая махинации, изменила Серкана, его окружение и даже его бизнес, она предпочитала не вдаваться в подробности того, как Эда заставила маму Серкана снова выйти из дома и как у них дело дошло до реальной свадьбы, поскольку, абсолютно разбитая и униженная сложившейся ситуацией, она вынуждена была уехать, и поэтому не знает всех дальнейших подробностей этой злосчастной истории. В такие моменты Серкан участливо обнимал ее, привлекая к груди, и виновато извинялся за все, через что ей пришлось пройти, даже если он этого не помнил и даже если это все было неправдой. Осознание потери памяти далось Болату нелегко. Он, привыкший держать все под контролем, впервые был беспомощен в управлении собственным телом: руки не слушались, сердце сбоило, дыхание сбивалось, а мысли разбегались, словно шустрые тараканы при включённом свете. Но под чётким присмотром Селин и благодаря ее пояснениям и поддержке, он хотя бы мог выстроить некую цепочку событий, придерживаясь которой, постепенно заполнял пробелы в своей голове. Но как он мог быть таким глупцом? Как позволил себе оказаться втянутым в эту авантюру? И, главное, как он мог отказаться от Селин, променяв ее на мошенницу? — не оставляющие его в покое мысли снова начали терзать его и без того больную голову. От них у Серкана тут же вспотели ладони и участилось сердцебиение. Он уже отлично знал, что это были первые признаки панической атаки, поэтому тут же встал на ноги и подошёл к окну. Созерцание ночного звездного неба всегда успокаивало его. Он сразу нашел глазами Сириус и облегченно вздохнул. На прикроватной тумбочке стояла наготове вода с лимоном и, пытаясь выровнять дыхание, он жадно втягивал ноздрями лимонный аромат от отрезанной дольки. Он не помнил, откуда знает, что это успокаивает — наверное, его мозг, забыв основное, все же решил оставить в сохранности ненужную информацию, но сейчас она ему очень пригодилась. Спать не хотелось, и Серкан, рассматривая созвездия, бездумно крутил в пальцах обручальное кольцо. Он снял его в тот день, когда узнал от Селин всю правду, но почему-то никак не решался выбросить, положив в карман и время от времени, когда приступы подступали особенно близко, со всей силы сжимал его в ладони. В такие моменты ему почему-то становилось спокойнее, словно оно действовало на него отрезвляюще. Сам же Болат списывал подобное влияние кольца на него очередным напоминанием о его глупости и необходимости исправить все во что бы то ни стало. Вот и сейчас, сжав кольцо в кулак, он сделал несколько глубоких вдохов и снова поднял глаза к небу. Падающая звезда, ярко вспыхнув, устремилась вниз. Серкан вдруг поймал себя на том, что ему захотелось загадать желание. «Загадывай! Что ты хочешь больше всего, или что не можешь получить, или что вызывает у тебя восторг?» — прозвучал в голове радостный женский голос, а перед глазами появился маленький шоколадный кекс с горящей свечкой. Сердце неистово заколотилось, вызвав болезненный спазм в грудной клетке, и, закрыв глаза, Серкан резко мотнул головой в попытке выбросить из головы непрошеное воспоминание. Странно, ведь он никогда не верил в эти бредни про исполнение желаний, поэтому и не делал этого даже на свои дни рождения, когда мать настойчиво просила его задувать свечи. Почему же именно сейчас этот порыв показался ему таким естественным? Болат залпом осушил стакан. Кисловатая жидкость прохладой прокатилась по горлу, постепенно приводя его в чувство. «Никто не исполнит за тебя твои желания», — этим принципом Серкан руководствовался всю свою сознательную жизнь, поэтому и надеялся всегда только на себя. «Хватит отсиживаться, — приказал он себе, провожая взглядом тускнеющий след упавшей звезды. — Пора всем узнать, что ты вернулся»… И ведь это было действительно так. Наконец-то вернулся настоящий и самый правильный «он». Каким себя помнил, каким всегда был и каким всегда хотел быть. У него было около двух месяцев на то, чтобы прийти в себя и попытаться хоть как-то разобраться в том, что произошло и чего он не помнил. Умеренная физическая активность и свежий воздух в дополнение к огромному количеству таблеток и витаминов были рекомендованы доктором после того, как все анализы Болата были признаны удовлетворительными, а больничный физиотерапевт сказал, что теперь для его восстановления необходимы только время и постоянный комплекс упражнений. Прислушавшись к предложению Селин на какое-то время отдалиться от благ цивилизации, оградив себя от людей и масс-медиа, которые могли в любой момент послужить неблагоприятным триггером для его и так сейчас неустойчивой нервной системы, Серкан согласился остаться с ней на некоторое время в хижине в этой глуши. Они подолгу разговаривали, пили чай, а по ночам, держа его в объятиях, она помогала ему справляться с кошмарами и паническими атаками. Она в который раз протянула ему свою руку, и на этот раз он не будет настолько глуп, чтобы отпустить ее. Он вернул себе себя, вернул Селин, а со всем остальным уж точно не возникнет проблем. Конечно, Серкан знал, что ему придется нелегко, ведь у его врагов есть основное преимущество — память, но именно ее он и превратит в свое главное оружие против них. «Не помню — значит, не было!» — черные буквы заполнили небольшое облачко мыслей возле головы рыжего мужчины, нарисованного на последней картинке этого никудышного комикса. Отличный эпиграф для новой главы в его жизни, которую он продолжит писать с того места, на котором сам же и остановился, пропуская неугодные страницы с ненужными событиями и лишними персонажами прямиком через шредер…