Так случается...

***

      В ее глазах всегда было море из огненных ромашек.       Я до сих пор помню, как они горели, когда она звала меня с собой, увлеченная очередной дурацкой идеей. Она умела передавать своими глазами даже самые сложные, и не понятные никому чувства. В ее огненном море всегда все становилось простым и ясным, словно тучи расступались, испугавшись этого пламени. Она иногда дарила ромашки из своего моря мне. Тогда и мои тучи рассеивались, уступая дорогу ее простому, но до безумия красивому цветку.       На ее щеках горела россыпь веснушек, и они украшали ее лицо в теплое время, тянулись к солнцу, впитывали его в себя до последней капли. Выпивали, затягивали и их обладательница становилась самым ярким солнцем на всем свете. Ее веснушки могли осветить путь даже среди, казалось бы, невероятно густой и пугающей тьмы. И она когда то осветила его для меня.       Она всегда улыбалась, дарила окружающим заряд позитива и чего-то родного, близкого к сердцу. Мне же – ощущение защищённости от этого проклятого мира. Ее улыбка затягивала в хрупкие, нежные объятья, позволяя забыться на некоторое время. Несмотря на их нетвердость, эти объятья были надёжными и могли укрыть от всех невзгод. Они обволакивали меня мягкой пеленой, шептали утешающие слова. Я помню, как она улыбалась мне, и как хохотала, не успев толком договорить придуманную шутку. Ее смех разлетался золотыми искорками, подобно взрыву звёзды, осколки расспались под ногами и приятно расплывались где то в подсознании, прилипали к его задней стенке. Оттереть этот бархатный смех из своей памяти было нельзя. Он был словно надоедливая жвачка под партой, которую оттуда никогда никто не уберет.       А я и не собирался. Я хранил каждую черту ее прекрасного личика, каждую секунду ее озорного смеха, улыбки. Я считал ее бесконечные веснушки, я помнил каждую из них. Собирал в коробки, аккуратно закрывал, перевязывал атласными лентами и прятал от чужих любопытных глаз. Если бы меня попросили нарисовать ее, я бы сделал это без единой ошибки и с максимальной, не свойственной мне, точностью.       "Мое", – шептал противный голос в голове, липко и сыро растекаясь в теплых мыслях о ней. Захватывая из, мешая думать о приятном, родном. "Ты не должен делиться ей. Она только твоя".       Я упрекал проклятый голос не единожды. Но он умолял меня оторвать от нее лакомый кусочек чего-то непонятно желанного. Оставить что-то на память, кроме дурацких коробочек, перевязанных красными лентами. То, что должно было греть сердце в холодные зимние вечера, когда мы не сможем видеть друг друга.       Но я не хотел. И до сих пор жалею что все, что от нее осталось, лишь тлеющие воспоминания в коробочках, спрятанные глубоко в темном шкафу моей головы. Я пожалел об этом впервые, когда увидел ее бледное тело в луже багрово-красной, медленно ползущей к моим дрожащим ногам крови. А ленты на коробочках лопались, вытекая из шкафа и моей головы.

***