пропащие дети

                                    «невозможно стереть из души то, что стало ее частью.»

                  стальной алхимик.

      если романтизацию можно отнести к эскапизму, то, вероятно, джисон всю свою жизнь занимается эскапизмом. вообще-то, он и так это знает, потому что сотни пройденных новелл, тысячи прочитанных фанфиков и миллионы просмотренных сериалов не дали ровным счетом ничего, кроме кратковременного ухода от реальности.       жизнь похожа на яблочный пирог, вероятно. вроде вкусно, но если попадутся гнилые яблоки, то станет совсем мерзко. у джисона, к сожалению, засохший пирог с плохими фруктами внутри. не то, чтобы очень сильно хотелось его восстанавливать, потому что как можно восстановить пропавшую выпечку? да и зачем? все равно никто не поймет джисоновых мыслей, которые вертятся вокруг того дерева во дворе, которое на вкус как черника, или старой пластинки в папином шкафу, которую строго запрещают трогать, но если очень захочется, то сразу поймешь, что она звучит как весна.       неужели так сложно догадаться, что солнце пахнет апельсинами, а снег ванильным порошком? казалось бы, очевидные вещи, но почему-то люди вокруг на такие заявления лишь таращатся странно и выставляют глупым его. но всем ведь понятно, что делают они это от своей ограниченности.       мир будто совсем не замечает себя, просто крутится вокруг своей оси, совершенно не вглядываясь в отражение. а джисону хочется, так хочется, что-то сделать великое! для своего мира ничегошеньки не жалко, даже пожертвовать ту самую ценную фотопленку с хенджином. они тогда были еще совсем юными, думали, что планета примет их, даже если они считают, что рыбы могут летать, просто в своем небольшом пространстве. они до сих пор так думают, только вот говорить об этом с каждым встречным совсем не получится. так обычно и создается то самое тайное общество, наполненное динозаврами в речке у бабушкиного дома и потрепанными велосипедами с надписями, неряшливо выведенными красным маркером у руля. джисон просто однажды бесстыдно украл цветастый фломастер с бабушкиного стола (он бы потом его конечно вернул!) и предложил лучшему другу разрисовать все небо краской. с небом тогда не получилось, потому что рост не позволял, а лестницу с тиграми они еще не построили, но всегда ведь можно найти альтернативу! поэтому всеобщим голосованием было принято решение оставить следы на маленьких звездных поездах.       вообще, хорошо было бы вернуться в те дни: тогда и солнце грело сильнее, и футболки были ярче, и тучи казались совсем не злыми. а сейчас над головою хана собрались темные облака, и если раньше они просто объелись ежевики и стали ягодного цвета, то теперь они разочарованы и абсолютно точно хотят распылить все свое разочарование вокруг. и зависть, зависть, зависть. зависть, потому что у хенджина тучи на пару оттенков светлее и меньше, и рядом даже светлячки летают. конечно, джисон никогда бы не посмел винить друга в этом, но зависть как аллергия, также противно распространяется по коже без твоего согласия. и хочется чесать, чесать, чесать, пока от тебя совсем-совсем ничего не останется. вообще-то, хан вероятно всегда завидовал хенджину, но в детстве все такие неприятные чувства отходят на второй план, оседают где-то в легких и остаются там до худших времен, чтобы потом неожиданно громко заявить о себе, спеть могильную песню и снова спрятаться в уголках между ребрами.       возможно, в то время, когда деревня казалась тайным укрытием для «странных» детей, и печаль переносилась намного проще. сейчас она медленно распространяется от тазовых костей до предплечий и собирается на деснах, чтобы больно жечь и колоть по вечерам.       «а если раскрасить грусть оранжевыми чернилами, то будет не так больно?» — спрашивал джисон у луны, укладывая голову на хенджиново крепкое плечо. тогда умерла его старая рыжая кошка, и это было величайшей трагедией в его крохотной жизни. в тот кошмарный день хан вылил целое озеро и добавил к нему множество водорослей, чтобы каплям было не так одиноко среди своих сестер. хенджин даже подарил любимый дедушкин фотоаппарат, чтобы не было так грустно, и поклялся, что всегда будет с джисоном. это обещание они скрепили самым надежным способом на кривых мизинцах.       если так подумать, то и в шестнадцать джисон вспоминает об этом как об одном из ужаснейших моментов своей судьбы. только теперь оно кажется таким забытым. как чердак, заваленный старыми ненужными вещами. но какая же кладовая чудес это была тогда! они с хенджином были полны решимости построить свой настоящий домик на дереве. а бабушкин дом был очень даже похож на дерево, весь такой большой и старый. это был последний день в деревне августа того года, и они с хваном совсем немного не успели. поклялись, что следующим летом обязательно все обустроят и будут там проводить каждый-каждый день. нарисуют рыжих кошек на стенах, а на дверь повесят улыбчивые фотографии. только вот после августа того года никто из них в деревню больше не приезжал. и чердак забылся, и рыжие кошки, и лестница с тиграми.       наверное, все случилось так, потому что обещание они не скрепили мизинчиками. не успели. родители, грозно загоняющие в машины, не дали им и пары минут, чтобы связать друг друга прочной клятвой. хотя, кто знает, может даже если бы они и сделали это, все равно бы не вернулись в деревню, всегда пахнущую свежей клубникой и арбузами. ведь сколько встреч было и сколько возможностей для того, чтобы записать воспоминания на фотопленку. то ли забыли, то ли не хотели, то ли, самое страшное, выросли. ответа джисон так и не нашел, и хенджин, вероятно, тоже, но тему эту никогда не поднимали. будто жуткая ошибка, совершенная по детской глупости. та самая, которую хочется спрятать и не вспоминать больше никогда.       «помнишь, мы улыбались рассветам?» — спросил хенджин в четырнадцать.       они сидели на его балконе, укрываясь покрывалом с двумя заплатками, совершенно неподходящими по цвету. хан тогда промолчал, громко затягиваясь какой-то дешевой сигаретой. откуда они были у хенджина, он так и не узнал, но пропащие дети не обращают внимания на такие мелочи. наверное, хван подумал, что джисон забыл или просто попытался стереть из памяти это апельсиновое время, чтобы не было так плохо. но хан помнил. и помнил слишком хорошо, слишком отчетливо и точно, чтобы те самые рассветы могли поселиться у него в глазницах, оставить отпечаток на зрачке и напоминать о себе ромашками.       джисон часто вспоминает, о том, как слова слетали с языка со вкусом дыни, а мысли в голове вертелись на детской карусели с лошадьми. и все это казалось таким естественным и правильным. сейчас джисон чувствует, что лошади постарели и больше не хотят катать беззубых мальчишек, карусель сломалась и выцвела, а дыню давно погрызли черви. тоскливо от этого, но еще тоскливее от самого факта, что в прошлое ему больше никогда не вернуться. приходится, конечно, мириться и справляться со взрослой жизнью. и он справляется, правда. но судьба – то еще дерьмо. она как будто заранее сделала для себя список хороших и плохих детей, как санта, а джисон, почему-то, единственный попавший в черный список властительницы. он никогда не понимал, что же такого он сделал в этой жизни, или, может, он сделал что-то потрясающе ужасное в прошлой и теперь расплачивается? хан думает, что если он пару столетий назад убивал кошек и сжигал ведьм, то задушит себя собственными руками.       джисоново сердце все никак не может успокоиться, и вопрос, тяготящий душу, застревает в зубах, намереваясь зверски раскрыть рот, несмотря на сопротивление. облака сегодня похожи на динозавров и это выглядит даже забавно, если бы это не напоминало о бабушкиной манной каше с малиной и фруктовом салате, который джисон всегда делал с чонином. на самом деле, они просто собирали с огорода всё сладкое, что видели и сбрасывали в голубую тарелку, которая больше была похожа на каньон, о котором в детстве джисону рассказывал дедушка. тогда такой салат казался величайшим деликатесом, теперь – детской глупостью. но как же хочется развернуться спиной и броситься обратно к кустам с крыжовником и ежевичным занавескам! отбросить все проблемы и снова стать тем хан джисоном с выпавшим передним зубом, считающим, что это делает его невероятно крутым пиратом, бороздящем по морям в поисках золотых монет и русалок. хёнджин, конечно же, его главный помощник, его штурман.       «бабушке плохо, нам нужно вернуться в деревню и последить за ней» – звучит оглушающе в тишине.       все птицы замолкают, будто они так и остались на теплом юге, решив, что возвращаться слишком тяжело. хван смотрит на джисона из-под чёлки изучающе, пытается увидеть в глазах что-то непонятное. а может и понятное, но сейчас все мыслительные процессы джисона заняты не этим, а дорогой, ведущей к полю, где растут подсолнухи и дикая земляника. хёнджин и хан всегда бегали туда после пары обзывательств со стороны старших детей. было до ужаса обидно, но сладкий вкус притуплял все негативные эмоции, и в мире снова оставались они один на один с небом, к которому еще обязательно нужно построить лестницу. джисон каждый раз плакал как в последний, а потом здорово объедался ягод, потому что бабушка говорила, что они лечат от всех болезней. и тогда это казалось самым главным секретом на свете, истиной, до которой обычные люди не могут дотянуться. хенджин лишь длинными волосами потряхивал и смотрел так долго-долго на розовых динозавров на верхушках деревьев, а потом смаргивал быстро и незаметно, что казалось, будто он просто играл в гляделки, и глаза устали от перенапряжения.       если личность хан джисона можно было бы описать одним словом, то это было бы слово «страх». и сейчас ему до жути страшно возвращаться в прошлое. об этом всегда мечталось, а когда возможность появилась, то руки сцепили толстой веревкой и горло зажали так сильно, что изо рта вырываются только рыбьи хрипы. вокруг летают пчелы и джисону снова семь. он боится пчел, но еще больше боится окунуться в речку, дно которой заполнено острыми камнями и воспоминаниями. там хан впервые поругался с хёнджином, который не хотел лезть в воду, даже за три любимые конфеты степ, а джисону скучно, поэтому он затащил друга, несмотря на протесты. один тогда сильно обиделся, потому что порезал палец на ноге, а второй не знал как это воспринимать. они молчали друг на друга целых четыре часа, а потом бабушкин пирог с малиной и разговоры о новой кассете. и в тот момент джисон впервые понял, что такое бояться. не пчел или червяков в огороде, а разочарования. без хёнджина под боком было бы очень тяжело.       джисон кричит. долго и протяжно, да так, что если захотеть, то можно представить, будто он поет свою грустную мелодию. саундтрек к жизни? возможно. жаль, что никто этот саундтрек услышать не может.        он не хочет, так сильно не хочет обратно. и в то же время, он желает этого больше всего на свете. как будто стоишь над обрывом с озером внизу и очень долго раздумываешь прыгать в него или нет. кажется, что если вернешься, то что-то в тебе необратимо изменится, а изменения джисон не любит. это заставляет его чересчур волноваться и переживать, обдумывать все возможные исходы по тысяче раз и все равно приходить к тупику незнания. он словно водный шарик, вбирающий в себя больше и больше тревоги, а потом неизменно лопающийся. и это совсем-совсем никак не остановить.       джисон ненормальный. нормальные люди не чувствуют того, что чувствует хан. он пропащий. пропащий ребенок, которому пришлось повзрослеть раньше назначенного срока. наверное, если бы он смог, то обязательно вернулся в прошлое и остановил все, что поспособствовало этому. а может, он и не сделал бы ничего, даже если возможность ему предоставилась.       джисон и сам не знает. ему пришлось в свое время безжалостно истребить всех крокодилов в душе, чтобы поселить там бесконечно тянущуюся пустоту, поглощающую подсолнухи и пшеничное поле. больше уже не хочется дружить с крокодилами, лежать в пшеничном поле, смеяться с подсолнухами и считать веснушки на звездах. все это уже давно ненастоящее, глупое и детско-наивное. а джисон не может позволить себе быть ребенком, поэтому хочется выжечь эту улыбчиво-апельсиновую часть себя и никогда не вспоминать, забросить в пыльный ящик со старыми рисунками планет и космических велосипедов.       каждый год хан порывается в безумном импульсе выбросить эти творения старого джисона, но как только тумба открывается, то и руку уже не дотянуть, и слезы не дают коснуться мятых бумажных листов с чернильными пятнами в уголках и рожицами зеленым фломастером, нарисованных шестилетним хенджином.       хан возвращается в свою темную квартиру мальчишкой с запутанными волосами и разодранной щекой. одиноко загорается лампочка в коридоре. все кажется пустым и безжизненным, и джисон чувствует себя также. отец не возвращался домой несколько дней, материнского смеха в этих стенах не звучало уже по ощущениям сотни лет. и наверное, так даже лучше. по крайней мере, это себе пытается внушить джисон. ему несказанно повезло, что сегодня не придется снова выслушивать бесконечных отцовских слов, потому что сил катастрофически не хватает. хан и сам знает. знает, что он тварь, мразь и скотина. ему не нужно ежедневное напоминание, он и так прекрасно это помнит и осознает. голова заполнена облупившейся желтой краской и разбитым горшком с лавандой с бабушкиного подоконника. джисон тоскливо усмехается. до сих пор ведь помнит, как именно нужно ее выращивать. в детстве он ухаживал за этими чудесными растениями вместе с чонином. они тогда постоянно крали шоколадные конфеты из вазочки на столе, наивно думая, что бабушка не заметит. она лишь тихо улыбалась и продолжала вязать красный шарф на зиму. у джисона непонятное желание открыть комод и достать подарок, который ему отдали в последний день в деревне. хочется рассмотреть шарф, но он колет по глазным яблокам, заставляя отвернуться и смотреть исподтишка. осуждает. за то, что не вернулся, за то, что боится, за то, что... ?       хан не замечает, как складывает в черную сумку с фиолетовыми ящерицами старый фотоаппарат хёнджина, блокнот с цветными карандашами, которые он не трогал уже около четырех лет, и красный бабушкин шарф. сейчас середина мая, и шарф понадобится, только если в деревенскую речку внезапно приплывет айсберг из антарктиды и обрушится ледяной ураган откуда-то с северного полюса. тем не менее, джисон бережно укладывает его в самый низ сумки, наверное, чтобы он не резал так по обветрившимся губам, и не пытался погладить по голове с целью вырвать волосы.       когда солнце целуется с серебряным козырьком луны, джисон находит свои мысли на вельветом диване, поцарапанном с двух сторон. вмятины на подушках похожи на прогнувшийся зефир, который лежит в холодильнике уже несколько призрачных недель, пролетающих, как комары в теплый август. хан думает ни о чем и обо всем одновременно. он не заостряет внимание на содержимом своего небольшого багажа, зато зацикливается на светлой полоске в темном углу комнаты. не замечает, как вызывает желтую коробку на колесах, как подбирает хенджина, светившегося чем-то тюльпановым. не замечает, как они садятся в потрепанный вагончик с белыми махровыми полотенцами. душа джисона решает мельком обследовать самые красивые храмы их безбожно прелестного городка, подружиться с лесными духами и пофлиртовать с ёкаями. осознание возвращается, когда на выдвижном столике оказывается горячая тарелка вермишелевого супа с курицей, а правая рука неосторожно хватает пачку апельсинового сока. хенджин устало жует какое-то дешевое печенье из магазина у дома с причудливым названием, на которое жильцы района не обращают никакого внимания и называют своими именами. в его руках потрескавшаяся энциклопедия о динозаврах, которую мама вручила на пятилетие. первый и последний подарок матери в жизни хвана, поэтому он бережно хранит ее в своем темно-сером портфеле, хоть и достает каждый раз со зверским отвращением. джисон смотрит в большое окно плацкартного купе и видит в нем отражение своего разума: непроглядная темнота и быстро сменяющиеся силуэты чего-то далекого и непонятного. тревога накатывает с новой силой. во рту привкус яблоневых листьев и желчи, в ноздрях запах гнили и протухшего мяса. хан стремительно выскальзывает из-под тонкой простыни и припадает к двери вагонного туалета. занято. джисон всеми своими органами чувствует, что сейчас будет та самая точка невозврата, когда руки беспорядочно трясутся, голова распухает и становится больше похожа на фиолетовый пузырь из жвачки, а желудок выплевывает все, что в него с трудом запихнули. нога тревожно стучит об пол, пальцы перебирают друг друга без возможности задержать объятие дольше, чем на половину секунды. спустя долгую минуту из кабинки, наконец, вываливается грузный старик в обплеванной растянутой безрукавке. от него несет смесью водки и сигаретного табака, и от этого запаха джисон чувствует накатывающую волну рвоты уже у самого горла. он рассеянно залетает в крохотную комнатку, молниеносно запираясь, склоняется к унитазу и чувствует удар по вискам. в голове сейчас настоящее ледовое побоище, где в главных ролях медузы и каменные статуи. в глазах темно, словно джисон отдал зрение храмовым духам, как подношение. желудок скручивается в рогалик, которые он в детстве с хенджином покупал на деревенской ярмарке в середине июля.       кажется, тело совсем покидает хана или наоборот. он попадает во вселенную, где одна минута длится час по людским законам, а солнце выходит из укромного гнездышка только пару раз в год, если совсем не застесняется. мученические вздохи составляют целую симфонию за четверть часа, и, наконец, отпускают пустого мальчика, не забыв при этом разодрать ладони до крови и оставить на локтях пару ссадин. джисон приваливается к холодной стенке грязного туалета и пытается выровнять дыхание. зрение возвращается, но, кажется, только наполовину, потому что все вокруг мутное, а потрескавшаяся раковина расплывается на несколько изогнутых фигур. хан чувствует пот, стекающий мелкими каплями по шее и заползающими под зеленую футболку с диким желанием пощекотать бока и пересчитать ребра. веки тяжело опускаются, и мысли вроде возвращаются в привычный хаотичный ритм. проходит еще пятнадцать минут, прежде чем хан устало подносит кровавые ладошки к слабому потоку океана, наблюдает, как гуашь сходит с рук и оставляет за собой только кошачьи царапины. джисон тяжело смотрит в зеркало с огромной трещиной в углу, подмечая гробовую бледность и распухшие губы. темнота под глазами на мертвом лице выглядит еще более пустой и бесформенной. взгляд быстро устремляется на руки, не желая дольше смотреть на уродливость.       возвращается к хенджину он как-то совсем неосторожно, постоянно задевая плечами и разодранными локтями райские ступеньки, ведущие выше к небу. валится на полку, прихватывая апельсиновый сок, чтобы перебить вкус тушеного винограда во рту. хван взглядом внимательно изучает, но вопросов не задает. и так все знает. лишь неосознанно кивает макушкой и ближе придвигает шоколад. у джисона в голове пальцы бегло скачут по клавишам фортепиано, а скрипка назойливо ворчит. мир не хочет возвращаться в пыльную мешанину, оставаясь бесконечным хаосом и создавая новый млечный путь. веки предательски дрожат, и успокоить щемящее сердце так же сложно, как успокоить семилетнего хана, увидевшего стрекозу в деревенском огороде. шоколад отдает металлом, и из-за этого зубы лязгают, а потом ломаются и прячутся под подушку, чтобы зубная фея ночью унесла их с собой, оставив в подарок пыльцу. джисон уверен, что однажды он умрет от остановки сердца в приступе неконтролируемой паники и рвоты.