пропащие дети

«а знаешь, все еще будет»

      когда луна закатывается обратно в свою уютную маленькую хижину звезд, джисон распахивает глаза в адском приступе. мысли в голове тараторят и сливаются в один большой клинок, разрезающий черепные кости. глазницы до того болят и жгут, что хочется почесать их длинными кошачьими когтями изнутри, так, чтобы вывернуть в другую сторону. кажется, даже если планета остановится и полетит ближе к черной дыре, хан джисон все равно проснется от стеклянного кошмара, что цепкими конечностями-щупальцами пытается обхватить его хрупкое тельце и сожрать без остатка. желудок тянется вниз, возможно куда-то к железо-никелевому ядру венеры, а легкие сами себя прибивают янтарными гвоздями к старой вагонной полке.       хан успевает проглядеть бесконечность в темно-синей обивке верхней койки, прежде чем руки, наконец, начинают чувствоваться, а пальцами ног можно пошевелить и даже, если захотеть, станцевать мазурку. взглядом обводит взлохмаченное хенджиново лицо, детскую зеленую футболку с пришитой надписью «божественная пучина» и задранное снизу одеяло, натянутое до самого кончика носа. сознание тусклым ручейком пробирается к картине сегодняшнего дня и блекло показывает вариации.       тревожность поселяется где-то в ушных раковинах и отключает доступ к звукам. хотя бы не слышно храп толстого мужика из соседнего купе, и на том спасибо.       несколько часов проходят незаметно, останавливаясь над макушкой крашеных волос и вылетая дальше в открытую форточку. плейлист заполняется старыми песнями и убаюкивает, загоняя в темную вязкую глубину мыслей. думается о мурчащих котах и кровожадных жертвоприношениях.       гремящая тишина прерывается тихим стоном-ворчанием хёнджина, проснувшегося от колючего крика младенца в начале вагона. он сонно распахивает глаза, и происходит это до того медленно, что кажется, будто у него на ресницах поселились бабочки, которых ни за что не хочется потревожить неосторожным движением.       лениво оглядывает джисона, хрипло шепчет что-то про доброе утро и растирает запястьями остатки ночного путешествия по щекам. еще совсем рано, и небо все еще смотрится незаконченной картиной ван гога. звезды с каждой секундой становятся неприметнее и отлетают дальше от уголков глаз. лиловый цвет растекается вокруг облаков, мажа по ним иссохшими губами, оглаживает нежно животы и пронизывает шерстяные подушки, сливаясь и становясь одним целым. хенджин думает, что это красиво и по-своему печально. все во вселенной неразрывно связано друг с другом, также сильно, как хван связан с искусством. одно зависит от другого и наоборот, другое зависит от одного.       неторопливо идет умываться. размазывает капли ледника по коже, рисует узоры на ланитах, оставляет след на веках и лбу. добавляет краски на белое полотно, и несмело улыбается знакомым деревьям в окне. хенджин смотрит немного завороженно и со страхом. его не было здесь, вероятно, целое столетие. вспоминаются прятки в лесу с запахом смородины и летнего дождя. тогда было довольно весело и по-детски чудесато. во рту чувствуются лепестки привычных васильков.       хенджиново сердце бьется совсем-совсем быстро, при воспоминаниях о прошлом. хочется окунуться с головой в холодную воду, чтобы губы посинели, но все равно растекались в восхищенной улыбке всему вокруг: солнцу, облакам и целому миру.       он возвращается в потрепанное купе, где джисон уже макает сухое печенье в еле теплый зеленый чай. детская привычка, оставляющая большой тяжелый камень под ногами, чтобы твердо стоять на нем и быть ближе к зарянкам. может, хан недостаточно близко к ним подобрался, и потому счастье до него не долетело.       грудную клетку разрывает от желания поговорить, но нужные слова прячутся в венах и ступнях. хван осторожно садится на помятую простыню, причесывает лохматую голову, распутывая влюбленности соединившихся волос. он чувствует себя разбивателем чужой любви, но эгоистичное желание выглядеть опрятно сильнее. снова смотрит на джисона, теперь лукаво и со смешинкой в зрачках. клацает зубами почти рефлекторно и ощущает урчание живота. он не ел с позавчерашнего дня, и желудок прямо намекает, что сейчас они играют в догонялки.       хенджин достает из черного рюкзака салат с огурцами и помидорами. пикантный вкус. ложкой зачерпывает побольше и проглатывает так быстро, что начинает кашлять. джисон смеется и похлопывает по спине слабо. выглядит измученно. — как ты? — джисон в ответ смотрит непонятливо, завязывая носом ленточки. — вроде нормально? не знаю, сейчас намного лучше, чем вчера. знаешь, нет ощущения, будто меня пытается задушить собственное горло. — это хорошо, — кивает совсем неуловимо. снова проглатывает ложку салата, причмокивая губами. помидоры жует дольше, чтобы успеть насладиться вкусом. — мне сегодня приснилось, что произойдет что-то очень-очень хорошее. так странно было, я не помню точно, но я был очень счастлив за кого-то другого. смеялся совсем, как в шесть, — хенджин улыбается огурцам и волшебно моргает. наверное, во сне в глаза попала пыльца фей. — а мне приснилось, что я тону в болоте. только мне почему-то было нестрашно. я как будто сам помогал себе тонуть. странный сон. — ну, у нас в деревне нет болота, так что вряд ли ты утонешь. только если в траве. — услышать бы снова запах леса... — ничего-ничего, совсем скоро услышишь. осталось чуть-чуть, — и, чисто теоретически, эти слова должны были поддержать или, возможно, обнадежить джисона, но, честно говоря, по шее снова начали скользить костлявые мокрые пальцы, и от этого мерзкого ощущения на коже запрыгали кузнечики.       очень хочется поставить время на паузу, но оно ручейком неумолимо движется и движется. для джисона следующая пара часов проходит настолько быстро и неуловимо, что он сам не осознает момента, когда поезд останавливается, а люди толпой начинают выходить из узких дверей. хан с размаху напяливает себе на макушку черную панамку с каким-то желтым логотипом и пчелками по бокам. запихивает в сумку спальную широкую футболку, которая так-то размера на четыре больше него самого, небрежно складывает уходовые средства, которые строго-настрого использует каждый день, чтобы попытаться хоть как-то исправить нелепую ситуацию с уродливостью, кладет в боковой карман кислые конфеты и наклейку из жвачки.       смотрит в последний раз в окно плацкартного купе совсем загнанно, а оно в ответ скалится и щелкает костяшками. хан проходит ближе к выходу — хенджин за ним. солнце из раскрытой двери вагона залезает в раскрытые ноздри, тяжело протискивается к ребрам и потухает где-то у почек. небо мутно-голубое, будто еще чуть-чуть и оно свалится с широко открытой пастью на землю.       станция ничтожно маленькая, обшарпанная и совсем старенькая, почти заброшенная, однако сюда с точной периодичностью каждый день приходит такой же старенький красный поезд. зато всего два шага с платформы — и можно упасть в поле с одуванчиками, но если падать, то только спиной и с разведенными в стороны руками, чтобы без сомнений и страха. джисон садится на корточки, заглядывая в цветы и ища там талисманы и обереги от злых духов. спускается по каменным ступенькам с отвалившимися кусочками вниз, ближе к лесной роще, в которой живут фиолетовые чудовища. ее нужно пройти, чтобы наконец попасть в дом, но липкие лапы царапают по спине, и невольно скатываются капельки ледяного пота. хан руками сжимает ремешок своей сумки и засматривается вдаль. над тропинкой вьются комары и какие-то еще мошки, шипят грозно и открывают пасти.       первый шаг, второй, и вот уже будто не ноги ведут тебя дальше, а ты становишься частью большого лесного целого, и камешки катают тебя на плечах бесплатно. сзади деревенские бездомные собаки разжевывают чей-то позвоночник, а глазами отмеряют оставшиеся секунды твоей жизни. впереди сосны, склонившиеся к земле своими тяжелыми щупальцами, заглядывают в глаза, облизывают мерзко и пробуют на вкус.       но однажды освещенная тропинка закончится, и придется пробираться сквозь заросли наощупь, не зная, что ждет дальше и как с этим «дальше» справляться. хенджин за плечо хватает джисона и будто припечатывает к земле. — ты в порядке? — спрашивает, заранее зная подготовленный ответ, но все равно надеясь на честность. пора бы за столько лет дружбы понять, что в джисоне честности столько же, сколько и таланта.       молчит, потому что хенджин в глаза так искренне заглядывает, пытается прочесть душу, но она, о жалость, написана на латыни, которую в художественном колледже явно не изучают. взглядом можно сломать кости и выдавить глазные яблоки, оказывается.       хан отворачивается, дальше идет, не замечая жалобных глаз хенджина, способных потопить электрический город.

«скоро зацветёт сирень».

      почему-то думается только об этом, и еще о воздушном зефире с клубникой. хочется всем телом навалиться на него и проскользнуть внутрь, чтобы жадный дух проглотил и не заметил.       джисон отсчитывает шаги ровно до того момента, как виднеется крыша бирюзового дома. в детстве хан всегда на вопросы о том, где его дом, отвечал: «в небе». взрослые только пальцем крутили и вздыхали разрушенно, а другие дети смотрели кровоточаще.       кажется, дождь начался, или это просто джисону на щеки закапало. в голове затрещало и старый телевизор начал показывать новости восьмидесятых годов по кругу.       хенджин стучится неторопливо, осторожно, словно боясь разбудить трехглавого пса на цепи. чьи-то бусы звенят, деревяшки забора трутся друг о друга, можжевельник шипит и колет пальцами. хан последний раз губами ощупывает одноразку со вкусом черничного пирога и смотрит застенчиво на калитку. она пытается раздеть догола, потрогать органы, перемешать и залить сиреневой краской. со стороны дома слышится мяуканье кошки, тяжелые шаги, отмеряющие секунды до конца, и дрожание окон. калитка открывается до того медленно, что за это время можно сбежать к дальнему пустырю с заброшенными избами и дикими лисицами, шипящими на солнце. в горле перекатывается соль, смешивается со слюной и спускается к пяткам. их привязали к тоскливому фонарю железной цепочкой.       бабушкино лицо видится мутным, но улыбку упустить сложно. у нее морщинки возле глаз и фартук с цыплятами. она все приговаривает, как рада видеть своих малышей, как они возмужали, вытянулись и вообще превратились в восковые скульптуры. а джисон улыбается странно, почти натянуто, но непонятно. обнимает бабушку и чувствует только подступающую к горлу пустоту. он счастлив, но черные сгустки разлетаются роем пчел по плечам, жалят в шею и садятся на нос. хенджин незаметно сжимает чужую руку в мешанине тел. от этого не сильно, но легче.       левая нога осторожно касается запретной земли, ступая за пределы калитки. правая подключается в процессе, и вот уже рукой можно дотянуться до деревянного стола и скамеек. вокруг кусты малины и умывальник. джисон оглядывает это все так быстро и внимательно, будто, опоздай он на секунду, все это пропало бы. подходит к зеленой открытой двери, отодвигает сетчатую стенку от комаров и заходит в дом. здесь снова пахнет ягодами и кипяченой водой. занавески все те же белые с рюшами, кресло такое же мягкое с царапиной на левом подлокотнике. кажется, будто не прошло ни минуты с того момента, как он в последний раз был здесь. осматривается трепетно, прошагивает в следующую дверцу с большим металлическим засовом. здесь маленький холодильник трещит привычной мелодией, кровать с пружиной прогибается под весом дедушки, ковер собирается в складки. икона на стене смотрит также стыдливо, как и в прошлый раз.       дедушка обнимает, колюче целует в обе щеки, расспрашивает о всяком. джисон не заморачивается, отвечает на автомате, все всматриваясь в родные очертания комнаты, в которой они с хенджином играли, притворяясь волками и прыгая на кровати. все кажется знакомым, но при этом невероятно далеким и ненастоящим, искусственно воссозданной веткой березы.       проползает все дальше, через заросли ковра, перепрыгивает деревянную ступеньку и оказывается там, где провел половину ночей шестилетний джисон. две кровати и разложенный диван раскрывают свои объятья, забавно улыбаясь, совсем не страшно, а дружелюбно с васильками в колосках. и даже не хочется убежать, только нырнуть в пучину воспоминаний и навсегда остаться в вишневом саду.       джисон на пробу садится на любимую постель. она высокая, с немного жестким матрасом, зато здесь, у изголовья, висит небольшое зеркало с полкой. оно заглатывает без остатка, кидает вглубь колодца и улыбается страшно.       напротив стоит старая пружинная кровать. она маленькая, и рядом окно, а значит, ночью в любой момент может влететь шмель или оса. хану никогда не нравилось здесь спать, поэтому он всеми силами отвоевывал свое любимое место, сражался на мечах и приносил клубнику в качестве трофея. у другой стены стоит диван с желтым покрывалом. сколько раз джисон здесь бывал, а ни разу не видел его сложенным. он всегда манит к себе, хочет ласки и любви. обнимает нежно, хрустит чужими костями и скрипит.       в углу на огромном комоде стоит старенький телевизор, работающий так нечасто, что, включая его, хан не надеется увидеть что-то кроме черно-белых помех. наверное, отчаялся, забылся и сошел с ума.       раньше комод казался намного больше, а теперь он всего лишь джисону по грудь. раньше это казалось кладовой чудесной одежды на любой случай, а теперь всего лишь старый хиленький шкафчик с изношенными тряпками. хан рукой проводит по лбу, стирает невидимую влажность с лица и падает на подушку. ощущения ни на секунду не поменялись. в этом месте время будто застыло и все точно такое, каким его запомнил хан джисон в шесть лет.       в комнату, сутулясь от сумки в руке, заходит хенджин. принюхивается и слышит запах звезд. моргает почти блаженно, секунду рассматривая мятные образы в голове, пересчитывает волосинки у тряпичной куклы с огромными зелеными глазами, выдыхает травяной чай из ноздрей, и, наконец, садится на диван с желтым покрывалом. ставит сумку у ног и пальцами играется с ремешком. крутит вопрос на языке, завязывает морской узел и проглатывает. собирает на кольца жуков и почти кричит от радости, но цепляется взглядом за чужое саднившее горло, растерзанное громадными клыками, и тут же прячется в шкатулке. розовым носком копает ямку в полу, ищет червяков и кувшинки. — думаешь, в саду осталась наша коробка? — стрела попадает ровно в висок. — ага. кто будет рыскать вообще в том месте? — джисон смешно сводит брови к переносице, становясь похожим на тучу. а затем улыбается так яблочно и весомо, что из головы сразу вылезают все остальные мысли.       иногда хенджин думает, что если бы не прожил половину жизни с ханом, то обязательно бы в него влюбился. хотя потом он обычно прерывает себя длинным монологом о том, почему его сейчас стошнит.       синхронно поворачивают головы в сторону арки. бабушка с завязанным синим фартуком и остатками теста на нем же похожа на злого льва, пробуждение которого означает только одно — истерзанные глазницы и окровавленный рот. но в этот раз она всего лишь зовет их перекусить. возможно, кошачьими костями и чьими-то душами.       разговоры сливаются в единую мешанину, и джисон разбирает из них только зеленый чай и клубничный пирог. по-любому в тесто забрели человеческие хрящи и, может быть, еще морщинки со лба. хан напоминает огромную рыбу-пасть, лопая куски друг за другом, перемалывая чей-то череп, слизывая кровь и сглатывая зубы. отвлекает его от каннибализма только сухое покашливание справа от себя и пристальный взгляд бабушки напротив. хенджин ступней заезжает по голени: небольно, но ощутимо. у джисона перед глазами плывут каракули, складываясь в виражи. по стенам ползают змеи и сворачиваются в треугольники.       хенджин кроваво открывает рот, оттуда вываливаются бабочки и выползают крокодилы. — джисон еще не совсем определился с профессией, да?       хан ловит языком паука и кривится лимонно. — да, не совсем еще уверен... — протягивает гласные, зрачками дрожит и ладони в кулаки сжимает. коленями чувствует, что нужно срочно залезть на дерево и никогда больше не спускаться.       бабушка задумчиво трет поясницу, раздирает когтями ящериц, пробегающих по лопаткам и смотрит на электрический чайник. джисон думает, что он сюда совсем не подходит. это место железной калиткой закрыто от времени, а потому никаким новомодным чайникам тут не место. — джисон, очень важно правильно выбрать свою профессию. как-никак это на всю жизнь, — хочется выключить телевизор и включить старое радио с песнями мадонны. слушать не наставления, а моцарта. — однако определиться с этим, безусловно, сложно. не торопись, все придет, — бабушка пытается поймать запах пряников и спрятать во рту, морщится бесстыдно кислым кофе и разглядывает внука. хан кивает потерянно, чувствует себя главным лжецом на свете, но не может открыть дверцу в кладовку с мыслями. кислотный взрыв.