Возрождение

В личном деле находится информация о какой-то там Юлии. Тоже Вульф, только год не девятисотый, а восьмисотый. В остальном - верно. Отец, мать, которая не верила. И психиатрическая больница... *** - Жри, тварь! ЖРИ ДАВАЙ!!! - мне открывали рот и запихивали еду вот таким образом. Не самое замечательное средство, чтобы человек захотел есть, я вам скажу. Но тогда, в мои годы, с больными обращались именно таким вот скотским образом. Приходилось есть через силу. И терпеть бесконечные избиения персонала. Очень сильно потом болели руки, ноги, по которым били ремнями-плетьми-табуретами. Всем, что попадало в руки. И сделать ничего никто не мог: руки были связаны. Я плакала, боялась шевелиться, каждая попытка что-то объяснить им тогда сводилась к одному: к новому наказанию "в воспитательных целях". Зато сейчас, вы взгляните только - с согласия больного, да уход, да права у больных... Не больница - рай! Кормёжка постоянна, каждый день, по крайней мере. Ведь, как я помню своё время, самое "лучшее", то нас кормили через раз. А если "пища богов" не лезла в рот - пихали, либо мазали её по всему лицу. И уходили. Таблетки тоже давали мало толку - это же были экспериментальные виды, которые как раз-таки и пробовали на нас, на бесправных уродах. *** Я прижимаю руки к губам. Воспоминать об этом для меня - боль. Настоящая мука. И я редко это делаю. В основном, когда хочется пожалеть себя в сотый раз, что я, такая сука-мразь, убиваю людей и не поймана. Я хочу, просто... попасться. Иногда возникает такое желание - сдаться. Пусть меня найдут, пусть убьют. Если придумают, как это сделать. Потому, что я до сих пор не знаю. Но пытаюсь. Периодически. Оставаться долго в Митино мне тоже было нельзя. Путешествия по миру стали моим "хобби". И нет, в моем случае эти путешествия не "веселое времяпровождение". Это - ад! И он никогда не закончится для меня. В мою дверь несколько раз постучали. Кто там еще? Я нехотя топаю открывать. И вижу на пороге своего номера нечто - пьяное, воняющее перегаром и дешевыми сигаретами. Оно явно хотело чего-то эдакого от меня. - Что тебе надо, вонючий тролль? - я не боюсь его. Хотя, будь я обычной девушкой - наверное, слова бы вякнуть не смогла. И даже дверь бы не открыла. - А ты смелая! - Допустим. Ты тоже, как я посмотрю. Он ударил кулаком по косяку: - Ты что, шалава подзаборная, страх совсем растеряла?! Моему ангельскому терпению пришёл конец, когда он, захлопнув дверь, пошёл шаткой перевалкой на меня. В другой ситуации, в облике простой девки, не наделенной ничем "таким вот" - сердце бы сказало "пока-пока". Да и моя жизнь тоже. Но я, не став дальше вести с ним переговоры, вгляделась в его глаза получше, повнимательнее... Без признаков жизни тролль пал к моим ногам. Я же, как победительница, пусть и не совсем честной игры, гордо пинаю его в живот. И убегаю. Странно, что убегаю. Может, у охраны и получилось бы покончить со мной? Я веду себя совсем не так, как тот, кто хочет вечного покоя. Противоречивость - в этом вся моя суть. Или в чём там она, суть? Я не знала. Я ничего не знала. Мои фото каждый день появлялись на столбах, на остановках - всюду. Точнее, фотография. Из моего личного дела. Я не была против: так быстрее найдут. И прикончат, лишь бы я больше не приносила столько страданий, боли, слёз и всего-всего остального. Но ведь будут другие. А они - не я. Человеку хватит одного ножевого ранения, правильно нанесенного, разумеется. Одного глотка яду. Одного падения с внушительной высоты - крыши многоэтажки, к примеру. Одного удара о воду. И сердце разрывается. Или вода заполняет легкие. Что-то из этого точно - вариаций предостаточно. А я? А как быть мне? Той, которая так просто не может взять и умереть, хоть и желает этого уже не один десяток лет. Потому, что такие, как я не достойны жизни среди людей. Не достойны. На улице снова шел дождь - для самоубийства идеальные условия! И крыша многоэтажки тоже нашлась быстро. Старое серое здание с облупленной краской. Про такие любят песни писать, расписывают всю их прелесть в художественной литературе, да не только. Сами по себе такие строения вносят простоту, эстетику, которой нет у самых пышных и красивых дворцов-королевств вместе собранных. Стоя на краю, я смотрю вниз. Дорога, машины, люди... - Ты что, дура?! Остановись! - меня окрикнул человек. Точно меня: больше никого не было, да и я стою на краю крыши, вглядываюсь тут в прохожих и уже готовлюсь прыгнуть. Пока я соображаю, кто кричал, меня хватают за руку и тянут назад. - Идиотка! Ты понимаешь, что могла погибнуть?! - кто-то кричал мне на ухо. *** Я оттаскиваю дуру в капюшоне от края крыши, попутно вспоминая все русские могучие маты. Меня передергивает еще очень долго от мысли, что я могла просто не успеть. И позволила бы ей сдохнуть. - Ну ты совсем без мозгов, а? - я усадила девушку в свою машину и немедля тронулась с места. Нужно было успокоить её, всё выяснить, а там уже передать её в руки врачей, если совсем запущенный случай. - Я хотела сделать, как лучше, - она говорила так тихо, что мне пришлось сперва выключить радио и переспросить, что она сказала. Хотя, что я удивляюсь? После такой вот попытки свести счеты с жизнью ты вряд ли будешь безудержно балагурить и радоваться. Мы доехали до дома. - Зачем ты привезла меня сюда? - девушка промокла до нитки, пока стояла на той крыше. Пришлось отправлять её в душ и выдавать комплект одежды. Хотя, я не понимала до последнего: действительно, зачем? Она мне - никто, а я тут распаляюсь и что-то еще делаю. Она вообще хотела покончить с собой. Либо нужно было не мешать, либо ограничиться простым снятием её с крыши. И уехать. Но, с другой же стороны - где же наша человечность? - Тебе нужна была помощь, я оказала её, - отвечаю, - Может, расскажешь, зачем хотела это сделать? Она дрожала под моим пледом, чуть прихлебывая чай. Это было забавно. Пусть никогда мне не нравились люди, хлюпающие кофе или любым другим напитком. Как и те, кто громко чавкает, раздражая своими звуками. - Ну, были на то свои личные причины, - она опускает голову, продолжив трястись, - Очень личные. Я смутилась, но ничего не стала расспрашивать дальше. Расскажет, когда посчитает нужным.