И в самую тёмную ночь

Лоза поёт в ушах тихо, почти на грани слышимости; она шепчет о счастье и о любви, о том, что нужно просто больше силы, чтобы сжать в ладонях чужое сердце. Она воркует внутри нежно-нежно знакомым голосом, но что-то внутри Анта всё равно обрывается, когда он видит Бэда на берегу реки. Ночь падает тяжело, глухая и тёмная-тёмная, и Бэд сливается с ней. Очертания его рук теряются, тень, падающая от фонаря Анта, колеблется и словно движется сама по себе. Тонкий и цепкий хвост Бэда обвит вокруг его колена и стекает вниз чем-то, похожим на слизь. Лоза поёт об исполнении самых заветных желаний, но Бэд здесь, а их со Скеппи дом пуст и лишён жизни. — Пойдём, — зовёт Ант, перебивая голос Лозы, который звучит и внутри Бэда тоже. — Ночью опасно, особенно у реки. Он указывает на рябь, идущую по воде. В воздухе пахнет порохом — находиться тут долго сейчас, когда выползает всякая тварь, неразумно. — А куда мне? — тихо отзывается Бэд и поднимает пустое лицо; и если к тому, что из лица у него только белые огоньки-глаза, привыкнуть можно — то к этой тени, изнутри которой идёт голос… Ант садится рядом и морщится от сырости в воздухе и от того, что его хвост касается влажной земли. Шёпот Лозы в его ушах сливается с плеском воды. — Даже тебе нужно спать. Бэд смеётся в ответ, но не весело. Никак. Ант не слышит за этим смехом ничего, кроме жрущей всё, до чего дотянется, бездны. Стыло, холодно. Тело пробивает дрожью, когда за запястье хватается что-то едва ли более весомое, чем воздух. Чернота окутывает руку Анта, и он едва сдерживает фырканье. Бэд на ощупь как плотный воздух; весь его вес — в щитках брони, мече на поясе и кристалле, который он носит на цепочке и никому не показывает. Просто Ант знает, что он там. Просто ночами Бэд снимает одежду перед ним и остаётся лишь силуэтом, намёком на что-то живое. Просто холодный и плотный воздух пробирается ему под шерсть и как будто дальше, глубже — наполняет собой сосуды и кости. Просто Бэд хватается за него, как утопающий, когда стены дома становятся похожи на гроб. Ант, правда, ужасный пловец. Шерсть встаёт дыбом. Что-то есть в Бэде, в том, что он похож на тень, в его запахе и лёгкости, есть что-то, что Ант не может понять. Что-то, что заставляет всё внутри сжаться и застучать быстро-быстро. Страшное, жестокое начало — под всей этой улыбчивостью, под дружелюбием и запахом выпечки, под нетерпимостью к выражениям покрепче. Под тем, как он ставит себя против любого конфликта. Сталь в бархате. Густой, чёрный отблеск чего-то живого. Тень, двигающаяся сама по себе; если повезёт, из-под капюшона будут смотреть белые огни, если нет… Бездна, пожирающая всё, к чему прикасается. Нежная и ласкающая, но под всем этим — неутолимый голод. Такие, как он, отдают приказы вырезать города. Возможно. Ант не очень разбирается в людях. — Твой дом буквально в паре минут ходьбы. В минуте, если поторопимся. — Мой дом, да?.. — растерянно переспрашивает Бэд. — Мой, только мой? У Анта что-то встаёт поперёк горла. Он бы ответил: да, ты там живёшь. Только вот выглядит дом не так, словно живёт в нём один человек. Вещи Скеппи всё ещё лежат на своих местах, Бэд ничего не убрал и даже с места не сдвинул, с его-то любовью к порядку. Ант знает: на стуле в углу кухни до сих пор чужая водолазка, у кадки с цветами в прихожей лежат скинутые в спешке грязные ботинки, к которым Бэд не притрагивается. Кружка Скеппи всё ещё стоит на подоконнике, и на её стенках ободок от чая. Как будто он вот-вот вернётся. Сейчас, через пару часов. Через день. Ант не знает, какой идёт месяц. Бэд всегда готовит на двоих. Завтрак, обед и ужин. И всегда кого-нибудь угощает остывшей едой. — Лоза прекрасна, — шепчет он. — Она подарит нам мир, если мы будем её слушать, я не посмею… но мы ведь с ним друзья. Я никак не могу убедить его вернуться домой. Бэд сжимает руку Анта крепче; обвивает хвостом чужое колено. Весь прижимается — такой ожидаемо лёгкий и неожиданно хрупкий, раскалывающийся на куски. Хотя, казалось бы, на что может расколоться тень?.. Ант закрывает глаза. Почему-то они болят. — Я так давно его не видел. Лоза в ушах поёт об умиротворении и о покое. Она обещает, что никто не будет одинок — вечное служение и вечные же товарищи, всегда готовые быть рядом. Но из раза в раз Ант видит Бэда на берегу реки совсем одного. — Я останусь сегодня, — говорит он и знает, что за этим будет. Снятая одежда, холод движущегося воздуха и пальцы, хватающиеся за шерсть. — Мне всё равно далеко возвращаться. Найдётся лишняя кровать? Он мог и не спрашивать, но всё равно уточняет, надеясь, что сегодня откажут. Бэд кивает и вяло шевелится, так и не начиная подниматься. Ант хмурится. Он знает, что будет дальше. Они уснут на одной кровати, Бэд — разморённый чужим вниманием и жаром теплокровного тела, Ант — выпитый до капли. Они проснутся в разное время, Бэд — рано утром, Ант — от запаха готовки. Лоза будет мягко петь им о единстве, на столе будет стоять что-то, от взгляда на что должны течь слюнки. Но Ант опять не сможет и кусочка проглотить. А потом он сбежит, как всегда сбегал. — Пойдём, — зовёт Ант, переступая через почти парализующий ужас. Ведь в этом вины Бэда нет, ведь так? Просто где-то внутри Ант знает, что тени не должны двигаться сами по себе. Чужое тело не должно быть похоже на плотный воздух и не должно рассыпаться на мельчайшие частицы тумана, стоит стянуть одежду. Бэд всегда раздевается полностью. Не то чтобы это имело значение, когда ты похож на выжженный силуэт. На самом деле, Ант даже не уверен, понимает ли он, что именно делает. Фонарь подсвечивает им дорогу домой. Бэд отбрасывает полупрозрачную тень, и она движется сама по себе; её контуры отличаются от тела её владельца, она отстаёт на полшага буквально — но отстаёт. И как будто сама по себе живая. Ант думает — я, наверное, схожу с ума. Но Лоза в его ушах шепчет о лекарстве от всех болезней и о вечном блаженстве. Она громче, если подняться выше, к дому — Ею увито всё вокруг. Дом огромный, но не громоздкий; потолки там высокие достаточно, чтобы не быть проблемой для Бэда. Стены выкрашены в светлые цвета, окна выходят на солнечную сторону, а освещение расставлено так, чтобы ни в одном уголке здания темно не было. Только он всё равно похож на гроб. В каждой вещи — тоска по тому, кто уже, видимо, не вернётся. Ант бы не оставался, честное слово. Он бы не искал Бэда по ночам — только, может быть, он тогда тоже не вернётся больше. И от этой мысли отчего-то тоскливо ужасно. Они с самого начала были перед Лозой обнажены, они её чтили и прославляли — вдвоём. Все другие были врагами и стали союзниками, были союзниками и стали врагами. Бэд — единственная константа. Лоза поёт о любви и счастье. Бэд следует за Антом неотрывно, прикасается-прикасается-прикасается, гладит по голове, по шее, мягко касается кончика хвоста, лезет под одежду ещё до того, как они легли в постель. Его прикосновения удивительно цепкие и отчётливые для того, кто едва ли материален. Ант спрашивает себя — когда всё стало таким странным? И ответа у него нет. Что-то внутри сжимается, когда чернота ползёт по его телу и крадёт дыхание. Лоза поёт в ушах о блаженстве. На подоконнике стоит кружка Скеппи — уже, наверное, третий месяц. Бэд воркует рядом и вьётся вокруг тёплого тела, и Ант позволяет, потому что отказать теперь слишком поздно. Он сам пришёл. Бэд совсем не тяжёлый, когда облокачивается сверху и прижимается близко-близко. Его хвост обвивается вокруг ноги Анта, а руки зарываются в шерсть. Дыхание тени — хотя, казалось бы, чем ему-то дышать — холодное. В этом доме всё, если честно, холодом веет. Лоза поёт в ушах о блаженстве, о том, что жаждущие всегда получат то, о чём просят. Но Бэд засыпает в обнимку с Антом. И, конечно, это не повод сомневаться в Её словах. Только каждый раз, когда пальцы сжимаются на спине чуть сильнее, внутри что-то гадкое скребётся. Ант, в конце-концов, тоже другого предпочитает. Это не мешает ему поддаться под нежное прикосновение, скользящее от ключиц к животу. А потом они снова засыпают в обнимку. И Бэд, конечно, просыпается рано утром. Когда Ант ворочается и прячет лицо от солнца, воздух в его объятиях становится менее плотным, а потом он слышит, как завешивают окно. Лоза шепчет в уши — доволен ли ты, счастлив ли? Ант проваливается в сон вместо ответа. К полудню завтрак уже остывает. — Садись, — белые глаза щерятся улыбкой. — У меня есть вторая порция. Ант знает, что это не для него. Но не испытывает и секунды неловкости, когда подтягивает к себе тарелку с холодным омлетом; всё равно Скеппи не вернётся в ближайшем будущем. В доме теперь всегда холодно. Лоза, увившая стены, крадёт свет. Это место похоже на гроб. И Ант снова сбегает, не съев ни кусочка.