Порочный круг

Четверг, девятнадцатое декабря. На часах 4:13. На столе чай. На столе нож. На столе — чуть теплый чай. На столе — чуть теплый чай, перепачканный кухонный нож и остатки торта на поддоне.  Я перечисляю, я наслаиваю, потому что так легче цепляться за ускользающую реальность.  На столе — чуть теплый черный чай, перепачканный кремом кухонный нож, остатки торта на поддоне и прерывисто гудящая телефонная трубка, снятая с базы.  В голове звон. В голове пустой звон, умножающийся надвое гудками телефона и разносящийся вдвое дальше. Противный пронзительный звон.  Я моргаю.  Девятнадцатое декабря. На часах 5:32. На столе — ледяной чай. На столе — ледяной чай и перепачканный кухонный нож. На столе — ледяной черный чай, перепачканный засохшим и заветревшимся сметанным кремом кухонный нож и потертая телефонная трубка, аккуратно положенная обратно на базу в надежде, что телефон снова зазвонит.  Телефон не звонит.  Внутри — странно.  Странно, потому что так не может быть, но все, как будто бы, именно так. Странно, потому что так не бывает и все это какая-то шутка. Странно, потому что мне казалось, что не было никаких предпосылок, но все именно так. Странно, потому что я не знаю, что должно быть внутри, в этой версии реальности у меня ничего внутри быть не может, потому что такой реальности быть не может. Телефон сейчас позвонит, голос рассмеется, скажет, что меня легко обвести вокруг пальца, что я редкостный дурак, если поверил.  Но телефон молчит.  В квартире тихо.  Внутри — странно.  Внутри — пусто.  П у с т о. 

***

Есть предположения, чем мы занимались за неделю до сессии? Учились? Добросовестно штудировали конспекты? Разумеется, нет. Мы сидели в квартире Рихарда, заливали друг в друга лимонад и все, что горит, курили как паровозы, оттирали Шнайдера от крови после очередной пиздиловки и делали вид, будто все это каким-то образом относится к подготовке к экзаменам. Впрочем, на этот раз у нашей коллективной безответственности было оправдание. Во-первых, была пятница. Во-вторых, по пятницам Рихард звонил не мне одному, а сразу всем — и, если уж совсем честно, именно ради этого все в конечном счете и собрались. Учебники, конспекты и великие разговоры о сессии были скорее декорацией. Формально мы готовились к экзаменам. Фактически ждали, когда черный телефон в коридоре наконец оживет и выплюнет нам через океан знакомый голос. На моем столе, чисто для приличия, лежал раскрытый учебник по языкознанию, который Тилль уже минут двадцать рассматривал с выражением человека, которому поручили расшифровать послание инопланетной цивилизации. Флаке держал перед собой свой учебник куда увереннее, но страницы переворачивал так подозрительно ровно, что лично я был почти уверен: он тоже ни хрена не читал. Один Олли, сидя на полу у кровати с потрепанной тетрадью на коленях, действительно что-то переписывал. То ли от врожденной ответственности, то ли просто потому, что кто-то из нас должен был изображать в этом обезьяннике нормального человека. — Петер меня просто по-человечески заебал, — пожаловался Шнайдер, когда я сел оттирать ему кровь от костяшек, стараясь не разодрать сбитую кожу еще хлеще. — Он мне с первого курса мозги делает… Ну стебусь я над ним чуть-чуть, ну и что?! — Ну и то, что я сколько тебя в этом универе помню, ты ему каждую неделю новую обидную кличку придумывал, — хрюкнул Тилль, со звонким пшиком вскрывая бутылку лимонада. — Прицельно так. С любовью. — Ну я виноват что ли, что у него лицо такое… подъебывательное?! Я не сдержался и прыснул, качая головой, а Шнайдер тут же дернулся всем телом, будто от моего смеха зависела его честь. Пришлось крепче сжать его кисть, чтобы он не размазал по столу кровь, хлоргексидин и остатки собственного достоинства. — Ты можешь хотя бы минуту не дергаться? — вежливо осведомился я. — Шнай, блять. Откуда в тебе столько этой щенячьей вертлявости? — Сам ты щенок блять, мелкий… — фыркнул Кристоф и пихнул меня локтем. Тут же, разумеется, зашипел, потому что я в ответ перехватил его руку чуть крепче. — Эй, полегче, а! — Необучаемый, — проворчал я. Вся эта процедура с бинтами, хлоргексидином и мазями мне неприятно напоминала, пожалуй, худший период моей жизни, но Шнайдер, в отличие от некоторых, постоянно вертелся, ерзал и ничуть не походил на печального готического принца в затяжной депрессии. Нет, он скорее напоминал зараженную бешенством белку. Белка, к слову, это сравнение восприняла бы как оскорбление. Стоило мне закончить с рукой, как Кристоф тут же уставился на перевязанную кисть с таким видом, будто я подарил ему новую. — Красиво, — признал он. — Почти как у настоящего пострадавшего. — Ты и есть настоящий пострадавший, — лениво отозвался Флаке, не поднимая взгляда от учебника. — От собственной тупости. — А ты от чего пострадал, душнила? — От вашего присутствия в моей жизни. — Ой, пиздец, посмотрите на него, — Шнайдер сразу повернулся ко мне, трагично округляя глаза. — Барон одиночества. Граф унылых ебальников. Князь недоебанности. Флаке наконец поднял взгляд. Медленно. С таким лицом, будто Кристоф не просто его оскорбил, а опять подтвердил какую-то давно выведенную им теорию о неизбежной деградации человечества. — Еще одно слово, и правой рукой ты будешь писать так же хуево, как левой. — Не драться, — сказал я, даже не оборачиваясь, и закрутил крышку на бутыльке с хлоргексидином. — У меня это говно заканчивается. — Вот! — торжествующе заявил Кристоф, тыча перевязанной рукой в сторону Флаке. — Видишь? Пауль за меня. — Пауль не за тебя, Пауль за хлоргексидин, — уточнил я. — Хлоргексидин мне хотя бы не устраивает драму про Петера с подъебывательным лицом и людей не бьет. Тилль, до этого сосредоточенно пялившийся в учебник, будто ждал, что тот первым начнет разговор, поднял голову. — А как понять, что лицо подъебывательное? — Тилль, не начинай… — закатил глаза я.  — Я просто уточняю для общей картины. — Для общей картины тебе бы сначала прочитать хотя бы оглавление, — заметил Олли, даже не отрываясь от тетради. — Я читаю, — оскорбился Тилль. — Ты уже двадцать минут смотришь на одно слово. — Оно сложное. — Оно одно. — Тем более, — с достоинством заявил он. — Если слово одно, значит, в нем сэ-э… сэтосамована вся тяжесть предмета. Флаке закрыл глаза. Видимо, мысленно попрощался с высшим образованием в целом. Кристоф заржал, но тут же скривился и прижал пальцы к разбитой губе. — Больно, сука… — А я предупреждал, что не надо ебалом ловить кулаки, — напомнил я. — Я не ловил, я блокировал. — Лицом. — У Петера, видимо, тоже неплохой художественный стиль, — сухо вставил Флаке. — Судя по тому, что у него получилось. Шнайдер хотел было что-то ответить, но я успел сунуть ему в руку бутылку лимонада. Он посмотрел на нее, потом на меня, подозрительно сощурился. — Это чтобы я заткнулся? — Это чтобы ты не умер, пока мы решаем, как ты завтра будешь извиняться. Вот тут Кристоф, конечно, возмутился уже по-настоящему. По его версии, Петер сам начал. По нашей — Петер всего лишь обиделся на очередную кличку, которую Шнайдер, по собственной версии, придумал исключительно из любви к точности формулировок. Разница была тонкая, почти незаметная, если не учитывать тот факт, что у Петера теперь, судя по всему, был разбит нос, а у Шнайдера — губа и костяшки. — Что именно ты ему сказал? — наконец спросил Олли, отложив ручку. Шнайдер сразу сделался очень занят лимонадом. Настолько занят, что даже пить начал медленнее. — Ничего такого. — Кристоф. — Ну… — Шнай. — Да блять, ну я просто сказал, что если бы в словарь рядом со словом «хуйня» потребовался портрет, ему бы пришлось позировать. Тишина продержалась секунды три. Потом Тилль согнулся пополам и заржал так громко, что у меня дернулся глаз. Олли устало прикрыл лицо ладонью. Флаке смотрел на Шнайдера уже почти с интересом — тем самым неприятным интересом, с каким люди рассматривают редкий медицинский случай. — И ты удивлен, что он тебя ударил? — спросил я. — Он мог оценить остроумие! — Он оценил. Кулаком. — Да пошел он нахуй. — Пойдет, — сказал Олли. — Только не нахуй. В деканат. Шнайдер упрямо заявил, что не пойдет, но уверенности в нем было уже вдвое меньше. Флаке, как человек, который ненавидел нас всех, но почему-то продолжал периодически спасать от неминуемой смерти, сухо объяснил, что если деканат начнет разбираться, кто кого чем назвал, Кристоф вылетит не за драку, а за репертуар. Шнайдер возразил, что репертуар у него хороший. Флаке ответил, что для подворотни — возможно. Тилль тут же заявил, что мы, вообще-то, оттуда примерно и есть, на что Флаке с неподражаемой тоской заметил, что, к сожалению, формально мы все еще из университета. Я не выдержал и засмеялся. Коротко, себе под нос, но достаточно громко, чтобы Шнайдер тут же повернулся ко мне с видом преданного младенца. — И ты туда же? — Я вообще молчу. — Ты смеялся. — Это нервное. — У тебя все нервное. — У меня вы нервные. Флаке фыркнул куда-то в страницу. Олли тихо улыбнулся в свой конспект, а Тилль, видимо, счел момент подходящим для педагогического участия и неожиданно протянул свою огромную лапищу, чтобы потрепать меня по затылку. Я едва не впечатался носом в стол. — Ничего, мелкий. Мы тебя закаляем. — Я тебя сейчас этим учебником закалю. Тилль мгновенно прижал ладонь к потрепанной обложке, будто я покусился не на университетскую макулатуру, а на священную реликвию. — Не надо, он казенный. — Ты его все равно не читаешь. — Я морально готовлюсь. — Ты морально готовишься уже третий год. Тилль серьезно кивнул, будто я наконец-то уловил саму суть его метода. — Зато качественно. В какой-то момент, уже переехав за стол со своим конспектом, я действительно почти поверил, что день как день. Сбитые костяшки, дурной лимонад, учебники, которые никто не читал, сессия, которая надвигалась на нас как неизбежная кара господня, Тилль с его великой моральной подготовкой, Шнайдер с искренней уверенностью, что его избили за талант, Флаке, который презирал нас всех, но почему-то не уходил, и Олли, тихо выправляющий чужие конспекты, потому что у него, в отличие от остальных, хватало совести думать не только о собственном спасении. Нормальный, блять, день. Почти. Потому что рядом с нормальным днем все равно стоял телефон. Пятница делала его не просто телефоном, а центром всей квартиры. Он стоял на тумбочке у кухонного стола, черный, молчаливый, совершенно обычный, но я все равно цеплялся за него взглядом всякий раз, когда кто-нибудь резко смеялся, хлопал дверцей шкафа или стучал бутылкой о стол. Как будто эта пластмассовая тварь только и ждала, когда я расслаблюсь, чтобы наконец начать орать на всю квартиру. До звонка, по моим самым оптимистичным подсчетам, оставалось еще около часа. Или полтора. Или сколько там ему позволят сегодня, с учетом разницы во времени и всей этой рехабовской дисциплины, в которой я по-прежнему понимал примерно нихуя. Но мозг все равно считал за меня где-то на заднем плане, как скрипучая машинка: сколько прошло с последнего разговора, сколько осталось до следующего, насколько поздно он позвонил в прошлый раз, почему голос был уставший, почему он забыл о том, о чем никогда не забывал, почему сказал про Ханну именно так, почему я вообще продолжаю думать об этом, как полный кретин. — Пауль. Я вздрогнул и поднял взгляд. Олли смотрел на меня поверх тетради. — Что? — Ты чернила проливаешь. Я моргнул. И только тогда заметил, что действительно держу рихардовскую перьевую ручку над раскрытым конспектом, а из пера уже успела сорваться жирная темная капля. Она расползалась по странице, уродуя слово, которое я только что пытался переписать. Я чертыхнулся и потянулся за промокашкой. — Вот почему тебе нельзя думать, — заботливо сказал Флаке. — Портится имущество. — Пошел нахуй. — Значительно лучше. Возвращается в себя. Тилль заглянул в мой конспект через плечо. — А что это было за слово? — Неважно. — Да скажи. — «Коммуникация». Пауза. И, разумеется, именно в эту секунду телефон зазвонил. Так резко, так громко, что Шнайдер дернулся всем телом и едва не пролил лимонад себе на колени. Тилль замер у меня за спиной. Флаке поднял голову. Олли перестал писать. Я сидел неподвижно. Ручка в пальцах. Чернила на бумаге. Сердце где-то в горле. Телефон звонил. Один раз. Второй. Третий. — Пауль? — осторожно сказал Олли. Четвертый звонок. Я снял трубку. — Да? В первые пару секунд в трубке только шуршало и потрескивало, будто океан между нами решил лично напомнить о своем существовании. Потом где-то далеко, поверх чужих голосов и глухого металлического звяканья, раздалось знакомое, усталое и до идиотизма живое: — Привет, Солнце!

***

— …да не помер я тут, сколько можно, — устало смеялся Рихард в трубке, пока мы всей толпой, как стадо любознательных животных, сгрудились у кухонного стола. — Ты, Тилль, уже звучишь так, будто у тебя похороны наготове. — А вдруг! — возмутился Тилль, нависая у меня над плечом так, что я почти физически чувствовал, как он дышит мне в затылок. Громкость динамика телефона с легкостью покрывала полкомнаты, но он почему-то решил игнорировать социальную дистанцию. — Мы тут, между прочим, переживаем. Ты в Америке. Там все ненормальные. Еще съедят. — Кто меня съест? — Американские аборигены. — Тилль, — вмешался Флаке откуда-то из комнаты, даже не вставая с места. — Он сам вдвое токсичнее любой местной еды. Им его есть опасно. Рихард фыркнул в трубку, и у меня почему-то сразу отпустило между лопаток. Не до конца, конечно, не так, чтобы совсем забыть про дурацкий день рождения, «бокальчик» и Ханну, но достаточно, чтобы впервые за весь вечер выдохнуть нормально. Живой. Звучит живо. Звучит как Рихард. — Передай Флаке, что он сука, — сообщил Рихард. — Рихард говорит, что ты сука, — послушно передал я, оборачиваясь к комнате. — Это я и без него знаю, — отозвался Флаке. — Он говорит, что знает. — Пусть тогда хоть раз применит знания на практике и заткнется. — Он говорит… — Не надо, — Флаке поднял руку, не отрывая взгляда от учебника. — Я не глухой.  Шнайдер, уже успевший почти полностью забыть про то, что должен был сидеть тихо и не дергаться, пихнул меня здоровым локтем в бок. — Дай мне. Дай мне трубку. Дай, дай, дай. — Ты контуженный, тебе нельзя волноваться. — Мне нужно защитить честь. — Какую? — Честную! Рихард, кажется, услышал если не весь разговор, то тон точно, потому что в трубке сразу стало подозрительно весело. — Это Шнайдер там опять бесоебит? — Не опять, а все еще, — сказал я. — У него непрерывный процесс. — Дай! — Кристоф все-таки вырвал у меня трубку так резко, что провод натянулся и едва не снес со своего места стоявшую на столе пепельницу. — Рих, слушай, мне тут все отказывают в признании моего таланта. — Какого таланта? — насторожился Рихард. — Остроумия. — Кристоф, — Рихард даже вздохнул как-то совсем по-родному. — Если тебя опять отпиздили, значит, талант был хуевый. Тилль взревел первым. Я согнулся почти сразу следом, упираясь лбом в стол, а Шнайдер вытянул лицо с таким искренним оскорблением, будто Рихард только что лично прилетел из Нью-Йорка, чтобы плюнуть ему в душу. — Вот видишь?! — почти завопил я. — Я же говорил! — Вы все сговорились! — возмутился Шнайдер в трубку. — Ты даже не знаешь подробностей! — Я знаю тебя. Этого достаточно. Что-то в этой фразе неприятно дернуло под ребрами — быстро, почти незаметно, как если бы по старому синяку случайно провели пальцем. Я моргнул, но тут же заставил себя не цепляться. Глупость. Обычная рихардова манера. Мы все так говорим друг другу. — Короче, слушай, — Кристоф, кажется, решил все равно добиться справедливости. — Петера помнишь?.. — Блять, уже смешно. — Да дай сказать! Ну помнишь Петера, у которого еще лицо, ну… сам понимаешь. И я просто сказал, что если бы в словарь рядом со словом «хуйня» ставили портрет… — …То фоткать пришлось бы его? — мгновенно подсказал Рихард. Шнайдер замер. Я тоже. Тилль медленно повернулся ко мне с таким выражением лица, будто только что стал свидетелем настоящего чуда. — Вот! — Кристоф ткнул пальцем в воздух, едва не попав мне в глаз. — Вот! Рихард понял! — Рихард просто тоже мудак, — сухо заметил Флаке из комнаты. — Флаке говорит, что ты тоже мудак, — радостно сообщил Шнайдер в трубку. — Флаке прав, но это не отменяет того, что ты долбоеб, — ответил Рихард. — Иди извинись. Кристоф обмяк. — Да вы все просто… — Кристоф, если даже Рихард сказал извиниться, может, все-таки дело в тебе? — спросил Олли. — Олли тоже тут? — тут же оживился Рихард. Шнайдер нехотя протянул ему трубку, всем видом показывая, что передает не средство связи, а собственную разбитую веру в человечество. Олли принял трубку аккуратно, как и все остальное в своей жизни. — Тут. — Ты там за ними смотришь хоть? Олли оглядел нас: Тилля, который навалился плечом на стену и все еще посмеивался; Шнайдера с распухшей губой, перевязанной рукой и лицом оскорбленного гения; Флаке, который делал вид, что вся эта сцена его не касается, хотя ухо у него было явно развернуто в нашу сторону; меня, сидящего за столом с чернилами на пальцах и, видимо, не самым умным выражением лица. — Пытаюсь, — сказал он наконец. — Но материал сложный. — Сочувствую. — Спасибо. Как ты? Простой вопрос почему-то сделал комнату тише. Не мертво, не страшно — просто каждый из нас на секунду перестал скакать по собственной идиотской орбите и прислушался. Даже Шнайдер перестал теребить бинт. Тилль почесал нос и сделал вид, будто очень увлечен пятном на обоях. В трубке зашуршало. Потом Рихард коротко выдохнул. — Нормально, — сказал он. — Да правда нормально, не начинайте. Скучно только пиздец. И кормят странно. Сегодня дали какую-то штуку, я не понял, это каша была или строительный раствор. — Знакомо, — кивнул Тилль, хотя Рихард его видеть не мог. — У нас в столовой тоже такое дают. Флаке тоже протяжно, страдальчески кивнул, поддерживая общую идею.  — Рихард, Флаке кивает, — тут же сдал его я, забирая трубку обратно у Олли. — Для общего протокола. — Флаке вообще умеет не участвовать в разговоре? — Нет, — ответили мы хором. — И слава богу, — сказал Рихард, и почему-то от этого стало еще легче. Я привалился плечом к стене, перехватывая трубку удобнее. Шнайдер все еще пытался подсунуться ближе, Тилль, кажется, уже обдумывал, как бы снова перехватить разговор, а Флаке все еще выглядел так, будто ищет пути отступления из нашего общества. Все было глупо, тесно, шумно и правильно. — Скучно ему, — фыркнул я. — А мы тут, между прочим, за тебя страдаем. У нас сессия на носу, Шнайдер подрался, Тилль пытается установить эмоциональную связь с учебником, Флаке делает вид, что умеет читать, Олли с нихуя купил торт. — Стоп, — сказал Рихард. — Олли что сделал? — Купил торт. — Нахуя? — Ему захотелось. Пауза. — Ну да, — сказал Рихард после короткого размышления. — Тут вопросов нет. Олли, услышав это, пожал плечом с видом человека, которого наконец поняли на глубинном уровне. Рихард рассмеялся, судя по всему, живо себе это представив. Господи, как же хорошо он смеялся. Хрипло, чуть устало, как будто смех всегда немножко цеплялся у него за горло перед тем, как выбраться наружу. Я сидел с трубкой у уха, смотрел на разномастные лица своих идиотов и вдруг ловил себя на том, что улыбаюсь уже не из вежливости, не по инерции, не чтобы кому-нибудь что-нибудь доказать, а правда. Вот же он. Вот. Никуда не делся. Не исчез. Не растворился в чужой стране, чужой клинике, чужом языке и чужой Ханне. Просто далеко. Просто звонит издалека. — Ладно, ну а если серьезно, вы-то как? — спросил Рихард, когда отсмеялся. — Кроме того, что морально разлагаетесь без моего присмотра. — Нормально, — сказал я. — Разлагаемся по расписанию. — Это важно. Дисциплина. — Я им говорю. — А они? — А они ебут мне мозг. — Значит, все стабильно. — Абсолютно. Где-то на заднем фоне с его стороны послышался чужой голос. Женский. Не очень громкий, не прямо в трубку, но достаточно отчетливый, чтобы я его услышал. Рихард что-то ответил в сторону от трубки — коротко, быстро, по-английски, с характерным чисто Рихардовским акцентом и странно довольной интонацией. Я уже почти начал что-то говорить, даже первый звук брякнул, но оборвал себя раньше, чем успел это осознать.  — Что? — переспросил Рихард, вернувшись в трубку. — Ничего. — Да ладно тебе, у тебя «ничего» всегда звучит как «я сейчас доебусь».  — У меня все звучит как «я сейчас доебусь». Это тон голоса. — Это характер. — Пошел ты. — И я тебя люблю. Тилль за моей спиной закашлялся так выразительно, будто прямо сейчас подавился всей нежностью разом. Шнайдер прыснул, Флаке демонстративно перевернул страницу, а Олли просто улыбнулся в свой торт, который уже успел зачем-то открыть и разрезать ножом, найденным, видимо, в недрах рихардовой кухни. — Это Ханна? — спросил я, стараясь, чтобы вышло между делом. — Ага, — легко отозвался Рихард. Слишком легко или нормально легко — черт его разберет. — Зашла спросить, не сдох ли я от тоски по родине. — Заботливая. — А то. Она вообще смешная. Сегодня пыталась меня научить по-американски произносить «water», а я ей сказал, что если они хотели нормальное произношение, не надо было портить английский язык. — Сильное заявление от немца. — Вот и она так сказала. Но я-то не какой-то хуйкин, я переводчик! Лингвист! Он снова засмеялся — уже не один, кажется. Там, далеко, рядом с ним тоже кто-то коротко рассмеялся, женским голосом, и у меня под ребрами на секунду стало неприятно. Не больно даже. Просто как будто кто-то тихо переставил стул в комнате, где я привык ходить в темноте. Я тут же мысленно дал себе по затылку. Ну смеется. И что? Ему там тоже, наверное, надо с кем-то смеяться. Он не в могиле. Не в карцере. Не обязан сидеть с каменным лицом и страдать исключительно качественно, чтобы мне было спокойнее. Женский голос послышался на фоне. Рихард усмехнулся.  — Она говорит, что у меня все получится, если я перестану быть упрямым козлом с чванливым британским говором, — деловито уточнил он на том конце провода. — Передай ей, что это безнадежно, — сказал Флаке из комнаты. — Флаке говорит, что это безнадежно, — охотно передал я Рихарду. — Скажи Флаке, что он завистливая сука. — Я слышал, — сказал Флаке. — Он слышал, — вернул я зачем-то. — У вас там что, исключительная слышимость? — засмеялся Рихард. — Да, — сказал Тилль и наконец не выдержал, отбирая у меня трубку. — Докладываю: еще у нас торт, Шнайдер инвалид, Флаке гнида, Олли святой, Пауль нервный, но держится. — А ты? — спросил Рихард. Тилль выпрямился с видом человека, готового к торжественной речи. — А я опора коллектива. — Логично. — Вот! — Тилль победно ткнул пальцем в сторону Флаке. Тот закатил глаза. — Рихард меня понимает! — Рихард далеко, ему тебя не видно, — сказал Олли. — Это облегчает понимание. — Не начинай, лысая башка. Я снова полез за трубкой, отнятой у меня без всякого права, но Тилль поднял ее выше, пользуясь своим ростом и очевидным отсутствием моральных принципов. — Рих, — сказал он уже чуть тише, внезапно без дурацкой торжественности. — Ты там это… ну правда нормально, да? В комнате опять на секунду сделалось тише. Даже я перестал пытаться отобрать трубку обратно. На том конце провода Рихард помолчал совсем немного. Или мне показалось, что немного. В таких паузах время всегда вело себя как ебаная резина. — Нормально, — сказал он наконец. — Правда. Не переживай, чудище. Скоро вернусь и лично проверю, насколько вы тут без меня одичали. Тилль улыбнулся. Не широко, не по-своему громко, а как-то совсем просто. — Сильно, — сказал он. — Готовься. — Я всегда готов. — Пиздишь. — Конечно. Вот это уже было почти идеально. Тилль рассмеялся, вернул мне трубку и тут же потянулся к торту, как человек, выполнивший важную дипломатическую миссию. Я снова прижал трубку к уху. — Ты слышал? Мы одичали. — Я понял. А Берт там еще жив? — Сложный вопрос. — Если не жив, закопайте до моего возвращения. Вместе с Кристофом. Не хочу решать бумажные проблемы. — Я все слышу! — крикнул Шнайдер. — Он все слышит, — сказал я. — Жаль. — Он говорит, жаль. — Сука! — возмутился Кристоф, но без настоящей злости. На несколько минут все стало совсем обычным. Рихард рассказывал, что у него там кто-то на занятиях перепутал слова и вместо «I feel better» сказал что-то совершенно непристойное. Тилль требовал подробностей. Я рассказывал Рихарду про сессию, про Петера, про то, что его квартира все еще стоит, хотя мы честно стараемся. Рихард слушал, смеялся, иногда перебивал, иногда обзывал нас всех так привычно, что от этого хотелось закрыть глаза и просто сидеть с трубкой у уха до утра. Все было нормально. Удивительно нормально. Настолько нормально, что я почти разозлился на себя за всю предыдущую неделю, за обиду, за подозрения, за то, как сидел ночью над остатками шнайдеровского торта и думал, помнил Рихард или не помнил. Ну забыл. Ну кинул в меня какой-то местячковой шуткой. Ну появилась у него там Ханна, которая учит его говорить «water» и смеется рядом. И что? Он же вот. Звонит. Ржет. Говорит с нами. Называет меня Солнцем так, будто между нами не океан, а всего лишь дурацкий телефонный провод. — Солнце, мне пора скоро, — сказал он наконец. Мне не понравилось, как внутри мгновенно что-то сжалось от этого «пора». Глупо. Совершенно по-детски глупо. — Уже? — Угу. Я и так сегодня разболтался больше положенного. — Пиздеж, — сказал я. — Ты всегда болтаешь больше положенного. — А ты всегда недоволен. — Я стабилен. — Вот за это и люблю. Тилль за моей спиной снова издал какой-то задавленный звук. Я не глядя пнул его по голени. А потом повернулся к комнате и поднял трубку чуть дальше от уха. — Он сваливает. Говорите быстро, пока Америка не отобрала. Тилль первым заорал что-то про то, чтобы Рихард привез нормальную жратву и не возвращался американцем. Шнайдер потребовал моральной поддержки и получил в ответ из трубки отчетливое «извинись, долбоеб». Флаке, не меняя выражения лица, пожелал ему не забыть немецкий. Олли просто сказал: «Держись там». Без шума. Без шутки. И как-то так, что Рихард на секунду ответил тоже тише: — Держусь. Потом трубка снова оказалась у меня. — Ну все, — сказал он. — Я правда пошел. — Давай, родной, — выдохнул я. — Береги себя там. — А ты тут. — Я тут в безопасности. У меня Тилль. — Вот именно поэтому береги себя. Я усмехнулся. Тилль, конечно, потребовал пояснений, но я отмахнулся. — Позвони во вторник? — Позвоню. — Точно? — Пауль. — Что? — Точно. Мне стало стыдно за этот вопрос, но одновременно легче от ответа. — Ладно. — Не накручивай себя, понял? Я замер на полсекунды. — Я не накручиваю. — Конечно нет, — фыркнул он. — Я тебя совсем не знаю. Опять это. Опять почти то же самое. И опять — вроде бы ласково. Вроде бы правильно. Вроде бы именно так он и должен был сказать. — Спокойной ночи, Солнце, — добавил Рихард уже мягче. Я прикрыл глаза. — У тебя там вечер. Что предлагаешь тебе ответить? — Значит, тебе спокойной ночи, а мне спокойного… чего там у меня. — Спокойной Ханны, — не удержался я. Он рассмеялся. — Она не спокойная. — Заметно. — Не ревнуй. Сердце почему-то глупо споткнулось. — Размечтался. — Угу, — сказал он, и улыбка в голосе была такая ясная, такая родная, что я опять почти поверил во все сразу. — Люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. — Все, давай. Пока, парни! Вы мне все еще обязаны разъебать квартиру! Голоса в разнобой заорали что-то тупое, бессмысленное и очень искреннее. Рихард засмеялся еще раз — и связь щелкнула. Гудки. Я еще пару секунд держал трубку у уха, но на этот раз не потому, что ждал продолжения. Просто не сразу захотелось отпускать. Потом все-таки положил. В комнате уже спорили о том, какой кусок торта кому достался и почему Тилль, по мнению Флаке, держит вилку как лесоруб держит топор. Шнайдер пытался есть левой рукой и размазывал крем по подбородку. Олли молча подсовывал ему салфетку. Все было шумное, теплое, свое. Я покачал головой и потянулся за сигаретами. — Ну? — спросил Олли негромко. Я пожал плечом, стараясь не улыбаться слишком явно. — Нормально. И, пожалуй, впервые за несколько дней я почти сам себе поверил.