kinks and yasuharu (сборник неприличных рассказов)

У Харучие глаза блестят ярко и затягивающе, Харучие дышит полной грудью, быстро дышит — после взрыва адреналина в крови, и лицо у Харучие восторженное донельзя, как если бы он нашел купюру в десять тысяч йен абсолютно случайно под пяткой. Муто ловит Харучие одной рукой, Хару податливо суется к мутовской груди, Хару спичечный весь, тонкая жердочка, липнет к Ясухиро тонким слоем сопящего пластилина. — Мне понравилось, — Харучие с трудом выуживает из себя признание. — Было страшно. Муто хлопает пластилин свой сопящий по лопаткам, гладит ладонью тёплой через ткань по торчащим ребрам. Ловит пальцами чужое сердцебиение, Муто самого потряхивает, ноги не гнутся. Санзу урвался на самый страшный аттракцион, отстоял получасовую очередь, в вагонетку затащил с собой Мучо — у того интерес исследовательский, конечно, но опытным путем самые высокие американские горки в Японии Мучо пробовать не собирался как-то. А потом понеслась. Семь петель, нереальный градус падения, ветер в лицо, ощущение, что вагонетка выпадет и они разобьются… Харучие стоит, покачивается, радуется. Улыбку белесыми шрамами тянет. Щекой об грудь Муто трется, мурчит почти, слышит своим колотым ушком, как у Ясухиро в груди сердце грохочет. — Ясухиро-сан, слушай… Не хочешь на колесо обозрения? Санзу лицом вверх тянется, упирается подбородком в грудинку. Маска черная у него с левого уха свисает, Харучие забывает надеть ее обратно. Мучо ладонью вверх по острым лопаткам ведет, по шее тонкой, но сильной, тряпицу снимает, а Санзу снова о мутовские пальцы кошаком трется. Он счастливый такой, бурлящий, Муто даже не недовольствует на песок в воздухе, жару, толпу людей и громких детей. Муто нравится, что Харучие сегодня открытый, сам куда-то ведет, а не занимает роль ведомого. Муто не нравится, что в глазах у Санзу искорки знакомые, такие, какие у Санзу во время шкода-фазы в глазах мельтешат. — Пойдем. Они снова стоят очередь, у Муто наконец-то сердце перестает биться бешено в груди, а Харучие под пальцами мутовскими еще постукивает быстро-быстро, как у испуганного зверька. Санзу в руках Муто крутится, нежится для себя несвойственно, сам обнимается, локтями острыми бока Муто обхватывает, легко изрезаться. А в кабинке отлипает. Искорки в глазах уже бесоебские, Муто осознает, что его крупно провели, но где — непонятно. — Это, Ясухиро-сан, — Санзу губы облизывает, — а у нас был секс в общественных местах? — … — Попробуем? Дверь в кабинке захлопнута, они только-только набирают высоту. Кабинка крытая стеклянная, но при желании всмотреться можно, особенно когда качаться будет, а все остальные кабинки — нет. А между ним, Муто, и людьми под аттракционом уже два метра. И скоро будет три. И надо что-то делать, принимать решение быстро, потому что если сейчас Харучие отказать, тот ничего не скажет поперек, конечно, у Харучие с выражением собственных желаний проблема, но… Санзу перед Мучо счастливый такой, беленький, хорошенький, улыбается уголками шрамов, Мучо помнит, как гладил его по костлявой спине, и как Санзу к нему жался липучкой, и как сам обнимал, и как дышал шумно с этим «мне понравилось»… — У нас меньше двадцати минут. Харучие кивает, он понятливый парень, тянется руками к застежке на штанах Муто. Муто его руки ловит, останавливает, секунду так держит. Выдыхает: — Ко мне садись. На колени. Санзу тут же просьбу-приказ выполняет, кабинка резко качнулась, перевес теперь в одну сторону. Муто думает вдруг равнодушно, что если кто-то увидит, то это их проблема, а не его. Муто пуговицу из прорези выталкивает, дергает молнию, стаскивает за поясную часть штаны с узких бедер. Шепчет в колотое и раскрасневшееся ушко Санзу, чтобы тот держался за него, за Муто, потому что у Муто обе руки будут заняты, а Харучие соскальзывает. У Мучо смазки с собой нет, совать пальцы в рот Харучие — Санзу побрезгует. Плюёт на ладонь, слюну растирает между пальцами, сжимает окрепший член с силой, ведет от основания до головки. Харучие не из тех, что много скулит или стонет, его разогреть до звуков надо, Харучие выгибается просто в руках Муто, лбом в чужое плечо упирается. И дышит снова шумно и часто. И сердце у него точно должно стучать быстрее, Мучо проверить не может, у него самого в груди набатом. Мучо на вторую ладонь слюну пускает. Кружит пальцами у колечка мышц, входит сначала указательным пальцем на одну фалангу, примеряется. У Харучие член в заднице был утром, Харучие даже подготавливать долго не надо. Муто сосредотачивается, обеими руками одновременно ласкать выходит трудно. Харучие за шею Мучо цепляется, ягодицами подается навстречу ощущениям, а поток вперед толкается, с двух сторон хорошо до невозможного. По-хорошему, думает Мучо, Санзу бы рубашку до ключиц задрать. И обхватывать губами, посасывать, целовать за соски. Лизать, пока Санзу скулить в предоргазменном состоянии не начнет, пока Хару не укусит Муто за плечо, чтобы не стонать громко, пока притираться не начнет всем телом, пока не испачкает себя и его своим семенем. Мучо ласкает, трогает головку пальцами, сжимает ее, растирает смазку. Сжимает яички, хлопает по ним. Снова ведет от основания до головки, смещает крайнюю плоть, большим пальцем давит на уретру, и назад — от головки до основания. И в то же время входит в Санзу вторым пальцем, ищет местечко, от которого Харучие будет хорошо-хорошо. Харучие выгибается, пока мутовские пальцы в нем давят на простату, Харучие полузадушенно стонет, когда от неконтролируемых выгибаний толкается членом в горячую ладонь, и его головку ласкают усерднее. — Молодец, Харучие, давай… У них кабинка на пике своей высоты, Санзу отрывается мокрым лбом от плеча Мучо, кидает взгляд вниз. Не может осознать себя действующей боевой единицей, он растворился в ощущениях, ему плевать вообще, в родном Токио он или Фудзиёсиде в парке развлечений; всё, о чем способен думать сейчас Санзу — это о руках Ясухиро-сана на нём и в нем. — Давай, моя умница… Санзу снова прячет лоб в изгибе шеи, топоршится весь от того, что Муто дышит ему прямо в ухо. Не знает, куда себя деть. Так хорошо и так много, это невозможно просто. Санзу не знает, можно ли умереть от удовольствия и умирал ли кто-нибудь до, но он готов отброситься прямо тут. — Ясухиро… — Санзу скулит уже, слышит мокрые звуки, с которыми его член гладят. Сгорает, когда Муто фалангами проходится по тому местечку, которое приличные мужчины другим мужчинам (и женщинам) трогать не позволят. — Ясухиро, пожалуйста… — Тише, тише, — Муто беспорядочно покрывает поцелуями висок, ухо, мокрый лоб Санзу. — Сейчас будет хорошо. «Да мне уже хорошо» — сказал бы Харучие, но он сипит и хнычет. И толкается назад-вперед компульсивно, притирается, насаживается глубже на пальцы в себе, не соображает совсем. — Давай, мой славный, еще чуть-чуть. Санзу чувствует. Это как если мир вдруг перестает сосуществовать с тобой на мгновение, только ты и истома на белом фоне. А потом белый фон режется ножом, режется, чтобы Харучие лежал бескостной куклой на коленях Мучо и старался прийти себя, собрать в единый комок мысли, вспомнить, каково это — управлять ногами-руками, головой думать, что-то членораздельное произносить ртом. Муто проводит еще несколько раз по обмякшему члену. Говорит что-то точно в ухо Санзу, но Санзу не понимает, осоловело моргает, глаза-аквамаринки мутные от оргазма. Понял Хару потом, что у него салфетки просили достать из кармана. Харучие достает пачку, чуть не роняет, оказывается, предметы просто так к коже не липнут, их держать как-то надо. Муто вытирает себя. Вытирает изляпанный спермой живот Санзу. Проходится салфеткой между ягодицами. Еще стирает пот с лица Харучие. Маску его находит в кармане куртки, надевает на раскрасневшееся лицо Харучие, потому что весь вид Санзу такой… истраханный. Даже слепому видно, что человек перед ним очень славно кончил. У Санзу ко лбу еще волосы прилипли, Мучо их заправить аккуратно старается, Санзу неведомым способом растрепанным стал, как воробей. И еще они оба потные и тяжело дышат. — Ты нормально? Санзу кивает. Не нормально ни черта, адреналин в крови так сильно бурлил и так резко отошел, что Харучие трясет — или это землетрясения? — но у Харучие после особенно хороших оргазмов такое бывает. Кабинка приближается к площадке для посадки-высадки, Мучо встает, его тело ощущается им самим как чужое. И ситуация из разряда недействительного: они что, правда сделали это в кабинке аттракциона? Муто тянет на себя Харучие, тот стоит неважно, ошалело. Моргает пушистыми ресницами. И уши у него до сих пор красные. Дверь кабинки со скрипом открывается. Муто выпрыгивает первым, дергает потом на себя Санзу, Санзу забывает случайно, что выходить надо. Билетерка на высадке спрашивает заботливо, всё ли хорошо, а то Харучие выглядит неважно, пошатывается. На них глазеет очередь из людей в пестрящей одежде. Санзу думается, а не запачкал ли он сидушку в аттракционе. Муто отнекивается, тянет Харучие дальше от толпы. Они отходят от колеса обозрения. Санзу в себя, становится снова вертлявым и соображающим, шутит бестолково и двусмысленно, находит новые аттракционы. На некоторых катается сам, на некоторые затаскивает с собой Муто. А потом где-то между тиром, каруселью и сахарной ватой Харучие целуют вдруг, для Муто это несвойственно вообще — на людях нежности показывает, но целует глубоко, маску ради этого на побородок стаскивает. Рядом кто-то из толпы свистит, Ясухиро плевать настолько, насколько это возможно. Санзу лижется-кусается в ответ. А ночью, когда Санзу и Ясухиро вваливаются в номер мотеля, Санзу говорит дурость, правдивую дурость, Муто с Санзу согласен на самом деле, но для виду ответственного и серьезного человека ворчит. — Ясухиро-сан… надо как-нибудь повторить.