актёрское мастерство

валик долго не решается предложить. потому что с димочкой так нельзя, димочка бесконечно мягкий и нежный, с ним нужна ласковая прелюдия, долгая подготовка, нужно медленно и мягко, чтобы у него от удовольствия глаза закатывались и щёки алели. а вот так вот, как с мальчиком лёгкого поведения, с димочкой нельзя. но, правды ради, бёдра у димы – замечательные! мягкие, тёплые, с красиво перекатывающимися мышцами. нежная кожа, к которой так приятно прижаться щекой, пока ласкаешь его, разомлевшего, руками, и едва заметные белые волоски, щекочущие ладони. бёдра у димы чувствительные до странности – от одних поглаживаний и лёгких поцелуев у димы так стоит, что хочется проверить, способен ли он вот так, без рук... а как красиво наливаются на прозрачной белоснежной коже свежие засосы... но однажды валик всё-таки не выдерживает – сам бы он, конечно, не проболтался, а вот алкоголь внутри – редкий гость, развязывает язык. так что, вернувшись домой знатно поддатым после какой-то тусовки, на которую дима отказался идти, прижимает дубина к стенке прямо в коридоре, едва зайдя домой, и судорожно шепчет: – такой красивый, димочка, такой любимый, с ума схожу... бёдра твои, господи... – что с ними не так? – хмыкает дима. его валино пьяненькое состояние всегда веселит – гашпаров становится таким податливым, мягким и обиженным почему-то, как котёнок. – не нравятся? – нра-а-авятся, – блаженно тянет валик, лапая эти самые бёдра, дыша винными пара‌ми прямо в шею. – так нравятся, что хочется... между них... – шепчет, забывшись. дима замирает на секунду – и, будь валик чуть трезвее, он бы точно услышал участившийся стук сердца, и лёгкую дрожь поддерживающих рук, и ненароком сбитое дыхание. но валя пьян, и поэтому продолжает бормотать в шею дубина о том, какие у него бёдра чудесные, и как он хочет между них, чтобы дима ножки сжал сильнее, чтобы проехаться своим членом по его, чтобы по родному телу от касаний к чувствительной коже бежали мурашки. – ...спать! – сипло выдыхает дубин, настойчиво отстраняя гашпарова от себя. ловит тот самый обиженный котёночный взгляд и притворно закатывает глаза: – будет тебе между ног, будет, только завтра. – сегодня хочу, – доверительно сообщает валик, тянется следом. – в тебе литр вина, герой-любовник, ты сегодня на подвиги не способен, – уверенно заявляет дубин и долгими уговорами, наконец, укладывает своего возлюбленного отсыпать законные двенадцать часов. а сам, стоя в ванной, долго разглядывает свои бёдра – самые обычные – и не может понять, что валик в них такого нашёл. но что-то, наверное, нашёл, раз так заводится от одних мыслей. – и почему было сразу не сказать, – бормочет дубин себе под нос, выключая в ванной свет. гашпаров, конечно, уже дрыхнет, как сурок, смешно слюнявя во сне подушку. только то, что они друг друга выучили наизусть, помогает диме по его губам уловить очертания своего имени – и вдруг сердце заливает теплом. дима осторожно укладывается рядом, закидывая привычно ногу на валино бедро. даже глубоко пьяный и ещё глубже сонный тот рефлекторно подхватывает под коленкой, притягивая ближе, и обвивает диму в защищающем объятии. ...утро встречает, как ни странно, тишиной. пьёт гашпаров редко, но метко, и к диминому пробуждению обычно уже висит лицом в толчок. а сейчас – нет, сквозь не прошедшую дрёму дубин чувствует ласковую ладонь на щеке. – доброе утро, – шепчет валик ласково. – доброе, – подозрительно щурится дима. – странно, что для тебя оно тоже доброе... – никому от бокала вина плохо не бывает, – хмыкает валик, и дима тут же щурится. – бокала? ты выглядел вчера так, будто вылакал больше бутылки, да и вёл себя... – скажи, я отличный актёр? – весело спрашивает гашпаров, и дима начинает медленно, но верно ощущать себя последним идиотом. – ты что... – «обвёл меня вокруг пальца, как ребёнка?» – и для чего этот цирк был? – бубнит дубин себе под нос, сжимая губы. ну точно строгая мамаша, отчитывающая сыночку-корзиночку за найденные в куртке сигареты. – а как бы я ещё тебе решился... обо всём этом? – неожиданно смущённо бормочет гашпаров, отводя взгляд. дима на секунду подвисает, глядя на трепещущие у щёк длинные чёрные ресницы. медленно моргает. – э... ну... как обычно? словами через рот? – растерянно проговаривает дубин. заискивающе ловит валин взгляд, а потом его осеняет: – ты что... стесняешься? гашпаров сопит куда-то в сторону и, кажется, отказывается отвечать. но под ласковыми ладонями, успокаивающе гладящими щёку, сдаётся: – я так не делал раньше, – едва слышно говорит он, будто на суде. а потом решительно хмурится и выпаливает: – и с тобой так нельзя! ты же такой... ну, тако-о-ой! как ангел! тебя нежно надо, чтобы тепло и уютно, а не как с каким-то там... из борделя... потом дима обязательно укорит себя, он обещает, но прямо сейчас он бессовестно ржёт, как последняя свинья, похрюкивая примерно также. – ну ты и дурень, валь, честно слово... – от смеха на глазах выступают маленькие слезинки, и котёночный валин взгляд ещё больше добавляет абсурда в ситуацию. – да ты со мной, как с писаной торбой носишься, на руках таскаешь, в зад целуешь... буквально, кстати, – дима всё же находит силы успокоиться и проговорить серьёзно: – мне нравится, как ты любишь меня, валь, и разные способы, это, ну... это не как «с какими-то там из борделя», понимаешь? мне с тобой в любом раскладе тепло и уютно, и я рад, что ты хочешь попробовать что-то новое. валя понемногу оттаивает, смущение отступает, и теперь он и сам не может поверить, что надумал всякой херни. – в следующий раз первым делом скажу тебе, – обещает он, а потом тянет диму ближе, повыше закидывая себе на талию его бедро – мягкое, тёплое, сильное... вот теперь точно тепло и уютно. так, как надо. ~