Пока никто не видит

Когда становилось тяжело, когда становилось больно и плохо – Канада стрелял. А когда он стрелял – он полностью отдавался делу, не обращая внимания на окружающий мир. Лук послушно изгибался под тонкими пальцами, тетива дрожала, дыхание становилось частым и прерывистым. Взгляни на него сейчас кто-нибудь из стран, и они бы не узнали тихоню-Мэттью, который в жизни был до того робким и в себе неуверенным, что и имя-то его окружающие с трудом вспоминали. Если вспоминали, конечно. Румянец на щеках – не от смущения и не от страха, а от возбуждения. Ресницы – дрожат, а взгляд безумен, как у одной из самых страшных и пугающих стран в этом мире. И пусть никто в здравом уме не будет сравнивать Канаду с Россией, больше всего в такие моменты он походил именно на него. Волосы – развеваются на ветру. Спокойно, величественно. Будто время замедляет свой ход, когда взгляд – острый и цепкий, всматривается вдаль, выбирая цель. И в краткие мгновения перед выстрелом, когда всё вокруг замирает, Канада становится самим собой. Невыносимо прекрасным, разгорячённым и взбудораженным – хищником. Канаде нравится стрелять. Он неплохо обращается с огнестрельным оружием, предпочитая работать со своими "Para Ordnance" и снайперской "Timberwolf", но луки, луки – его страсть. На пальцах давно мозоли – всё равно никто никогда не обращает на него внимания. Глазомер развит так, что даже без очков, очень облегчающих его повседневную жизнь, он может попасть в центр мишени с расстояния в сто шагов. Он чертовски силён – это помогает. Никто почему-то не помнит о его территории, о том что он – старший брат Америки, а потому быть сильным – что в этом такого странного? И потому он с улыбкой (даже нет, не с улыбкой – с ухмылкой, с усмешкой) раз за разом натягивает тетиву, чуть щурит глаза – и стреляет. Да, определённо, в такие моменты Канаду не узнать. В такие моменты Канаде отчего-то очень хочется объявить войну.