Болевой порок.

Треск костей. Два до превосходства отточенных движения и Акутагава уже лежит пластом на холодном бетоне. Захлебываясь чужой кровью, ощущая как разнится ее вкус: у Ацуши кровь, кажется, слаще. Свою кровь Акутагава воспринимает иначе, как нечто обыденное, только вот кровью Ацуши хочется напиться до потери сознания. Обычно в сражениях Рюноске бьет наповал, ломает кости и рубит головы, точно палач. Но их с Ацуши спарринги можно назвать безрассудством, а потому и приличия ни к чему. Кусая шею до крови, не уступая клишированным вампирам из фильмов. Бить больно и как в последний раз, бить так, чтобы гематомы да синяки напоминали об этой битве, не давая забыть и, не дай боже, посметь не прийти в следующий раз. Накаджима и Акутагава носятся по заброшенному зданию, что содрогается от каждого их движения, грозясь обрушится бетонными стенами прямо на них, навсегда похоронив в этой глуши. Задыхаясь от пыли и предвкушения, Акутагава неистово кашлял, показательно не вставая, мол, таймаут. Перед Ацуши можно и не геройствовать, позабыв о своем "я" и притворном достоинстве, которое и так держится на волосках. Можно отречься от наигранных идеалов, на которых строится образ Рюноске: грозный Портовый пес, не жалеющий никого. Холодная садистская натура, до дрожи пронзающий взгляд черных омутов в совокупности с жесточайшим Рассемоном. Это Рюноске Акутагава. И он не чувствует боли. Сколько бы его не бросали в бездонную бездну, плюнув напоследок в душу, Акутагава возвращался мстить, не жалея ни о чем. И совершенно плевать на братские узы, на дружбу, на любовь - безразлично. Акутагава не чувствует боли, в то время как другие пытаются заглушить ее в барах и борделях. Например, как Ацуши. Волоча свою жизнь в невыносимой боли, Накаджима старается не думать о прошлом, но оно каждый раз ножом бьет под ребра, заставляя отхаркиваться своей же кровью. Топя свое одиночество на пару с такими же морально убитыми (не)людьми, Ацуши пытается найти свое место в этом мире. Нет, ни жалкий захудалый бордель на окраине города, ни очередной бар, где за версту несет никотином, нельзя назвать домом. Даже если постараться. Сколько себя помнит, Ацуши всегда старался, всеми силами пытаясь угодить бесчеловечным детям и учителям в приюте, где Накаджима, собственно, и повидал свое детство. Повидал то, что детям видеть не желательно. Было очевидно, что Накаджима не выберет сторону тех, кто ограничивает себя в кровопролитии и жестокости. Было очевидно, что Ацуши пойдет по темным закоулкам, прямиком в бурную жизнь Портовой Мафии, где он так отчаянно желал найти свое место. Не на цепи, а среди уважения и теплоты. Безусловно, Накаджиму уважали как никого другого. За его силу, за его неистовое рвение, за то, как тот жертвует собой, не желая бежать в укрытие. Ацуши не чувствует боли, не чувствует, как его нутро пронзают сотни пуль, не чувствует, как его сердце бешено бьется, а легкие ноют, когда Ацуши, словно дикий зверь, преследует свою цель ни на шаг не отставая. И в сражениях он топит свою боль, словно новорожденных котят. Рюноске пусть и не чувствует как его душа жалобно плачет, однако чувствует, как бьется в агонии сердце Накаджимы. Это можно понять по ударам, по скрежету зубов, по неистовым рыкам. То, как сильно и больно бьет Ацуши, поразило бы даже самых отпетых работников Портовой Мафии, например, таких как Рюноске. Душа их находится в блаженстве, в то время как тело кричит о незаживших ранах, отдаваясь невыносимой ноющей болью под белоснежными бинтами. - Хватит, - в трубке слышится тяжелый хриплый вздох, - хватит пить. Вид из больничного окна уже давно приелся. Рюноске смотрит вдаль, ища глазами что-то среди мерцающих городских огней и тусклых фонарей, освещающих жестокие улицы Йокогамы. Что-то, где мог бы просиживаться его полумертвый "напарник", проливая слезы ему в трубку. - Что? - Глупо переспрашивает Ацуши, засыпая за барной стойкой. - Где ты? - Рюноске путается в своих мыслях не хуже пьяного человека. Как бы сильно не хотелось сейчас завершить этот нелепый разговор, который ни к чему привести не может, Акутагава не смеет и пошевелиться, заглушая биение собственного сердца чтобы оно не мешало слушать вдохи и выдохи опьяненного Накаджимы. Дикого зверя Портовой Мафии, который сейчас беспомощно слоняется по мрачным улицам Йокогамы, оставлять одного совсем не хотелось. Как и не хотелось признавать этого. Однако вот Акутагава поднимается с больничной койки, отбрасывая капельницу куда-подальше, укрывает свою израненную спину пальто, и идет куда душе его хочется. И догадаться отнюдь не трудно, куда его зовет сердце, забирая кислород из легких и заставляя морщиться от очередного приступа кашля. Не трудно догадаться к кому он идет. И догадаться не трудно, кому Ацуши звонит, когда в очередной раз напивается до отвала. Не трудно догадаться, что они оба, кажется, нашли свое место в этом мире.