the void in me

— Я опоздал, знаю, прости-прости-прости! — Феликс на ходу стягивает пальто и сумку, одновременно пытаясь размотать шарф и при этом не врезаться в стоящие в зале стулья. Получается с трудом, и преуспевает он только в части “размотать шарф”, громко ойкая, когда его нога встречается с деревянной ножкой стула. — Ты видел, какой там апокалипсис? Я думал, автобус никогда не приедет, и я превращусь в одну большую льдину. Феликс на самом деле чувствует себя виноватым за то, что опоздал, хоть это и не совсем его вина — погода в Сеуле этой зимой решила, похоже, отыграться за теплое лето, и уже третий день метет так, что даже транспорт ходит через раз. Это его вторая зима в Корее, и, надо признать, что несмотря на то, как сильно его радует снег, сейчас он даже скучает по жаркому австралийскому лету. Да, в снежки не поиграешь, зато и не отморозишь все части тела просто выйдя на улицу. Сегодня утром Феликс всерьез думал остаться дома, окуклиться в одеяле и смотреть кино, но раз официально занятия отменены не были… Меньше всего ему хотелось пропустить что-нибудь важное или испортить посещаемость, учитывая, что его стипендия напрямую зависит от его успеваемости. Тем не менее он провел в постели лишние десять минут, взвешивая все “за” и “против” и прислушиваясь к завыванию ветра за окном. От одной мысли о том, чтобы выйти туда, становилось холодно, особенно, учитывая, что денег на теплый пуховик у него всего еще не было, а пальто, в котором было вполне нормально в октябре, оказалось не совсем подходящим для метели и морозов. Он мог бы написать родителям и попросить ранний рождественский подарок, но их отношения все еще были натянутыми из-за его отъезда — отец до сих пор отказывался с ним говорить, а мама хоть и постоянно справлялась о его самочувствии, тоже не горела желанием сильно участвовать в жизни сына. Так что этот вариант отпадал, а просить у кого-то взаймы Феликсу хотелось еще меньше, хотя Джемин — его одногруппник и по совместительству друг — уже не раз ненавязчиво предлагал ему то вызвать такси, то купить обед в ресторане, то просто дарил что-то, на что Феликс слишком долго смотрел в магазине. Феликс не мог точно сказать, что чувствует по этому поводу, но, определенно, неловкость и стыд в этой мешанине чувств присутствовали. — Ликс! Боже, ты и так уже выглядишь как ходячая ледышка! — Обеспокоенный, но все равно жизнерадостный голос Джисона возвращает его в реальность — в которой у него начинают адски болеть замерзшие пальцы ног и рук. — Надо было сказать, чтобы ты сегодня не приходил, я бы и сам справился! Вряд ли сегодня будет толпа желающих съесть пирожные, так что я мог бы и домашку сделать, и здесь сам за всем проследить! Вот же… И почему я не подумал написать тебе?! Джисон тараторит, как и всегда, когда нервничает, и Феликс не может не улыбнуться, несмотря на то, что перспектива поехать сразу домой после универа была бы как нельзя кстати. Джисон прав, в такую погоду желающих зайти перекусить будет немного, и Феликсу вряд ли найдется здесь много неотложных занятий. Он мог бы уже лежать под одеялом и смотреть какую-нибудь романтическую комедию, попивая горячий шоколад. И все же… И все же, он не злится на Джисона. Феликс вообще не любит злиться, и иногда ему кажется, что он не умеет этого делать, тем более, на близких ему людей. Он знает, что Джисон с огромным трудом тянет на себе эту пекарню, и несмотря на то, что Феликс работает здесь по определенному графику за фиксированную сумму, он всегда старается выкроить время, чтобы просто приходить и помогать по мере сил. Джисон нравится ему, и Феликсу хочется, чтобы он преуспел, чтобы пекарня, оставленная ему в наследство дедушкой, процветала и приносила прибыль, чтобы Джисон смог нанять больше людей и перестал выглядеть так, как будто он вот-вот свалится от переутомления. Ну и, в конце концов, он уже здесь, и в ближайшее время он точно не собирается обратно на улицу. — Хей, все в порядке. Ты же знаешь, что мне нравится быть здесь. К тому же, у нас через три дня ввод новых позиций в меню, а я еще не уверен в рецепте брауни. В прошлый раз они получились сухими. Джисон улыбается ему в ответ, излишне восторженно восклицая “о, божественные брауни от Феликса!”, и ловит его ладони своими, начиная растирать покрасневшие ледяные пальцы. Феликс жмурится, чувствуя как ладони постепенно начинают согреваться, и как внутри становится еще теплее от такого простого и заботливого жеста. Все-таки, ему невероятно повезло найти такого друга как Хан Джисон буквально в первый месяц после переезда в Сеул. Сейчас Феликс уже не представляет своей жизни без него, и без этой пекарни, в которую они оба вложили столько сил и души. Феликс помнит, как случайно набрел на это заведение в первые дни после того, как дедушка Джисона умер, оставив ему это место, и Джисон пытался пережить горе и одновременно разобраться в сложностях ведения бизнеса, с которым его родители не хотели иметь ничего общего и подумывали продать. В то утро Феликс был единственным посетителем, и что-то внутри него не позволило ему просто заказать кофе и уйти, когда он увидел совершенно потерянного Джисона за стойкой. Они разговорились, и уже спустя час Джисон предложил ему частичную подработку, за небольшие, конечно, деньги, но Феликс был просто счастлив — стипендия, которая покрывала его обучение и первые три месяца аренды квартиры, больше не распространялась ни на что. Найти работу так быстро, да еще и в таком уютном месте, было настоящим чудом. Для них обоих. Как признавался Джисон, он уже был на грани того, чтобы согласиться с родителями, что девятнадцать лет — это совершенно не тот возраст, когда можно чем-то управлять, и вернуться к учебе, отказавшись от дедушкиного наследства. С тех пор прошло чуть больше года, и Феликс был невероятно счастлив, что пекарня начала приносить доход, и что родители Джисона, хоть и по-прежнему не помогают, но больше не убеждают его каждый день бросить это дело и вернуться к полноценной учебе. Хоть у кого-то из них должны же быть хорошие отношения с родителями. — Ликс, ты вообще слушаешь? Ты в порядке? — Феликс несколько раз моргает, и виновато качает головой. Иногда он так глубоко погружается в свои мысли, что совершенно не замечает окружающую реальность — вот как сейчас. Когда он успел повесить пальто, шарф и шапку и переодеться в фартук? Когда Джисон успел сделать ему карамельный латте? В последнее время это случается с ним все чаще, и если бы Феликс сам не учился на врача, он бы уже успел заподозрить у себя десятки заболеваний. В конце концов, выпадать из реальности посреди разговора или просмотра кино — это не что-то нормальное. Но курс общей медицины подсказывает ему, что это всего лишь переутомление и реакция на холод. Прошлая зима была далеко не такая морозная и снежная, да и первый курс медицинского был не такой сложный, как второй. — Извини, я что-то выпадаю. Спал плохо. И в универе снова гора материала на самостоятельное изучение, — Феликс вздыхает и трет глаза. Ему нравится учиться больше, чем он мог подумать, но иногда у него просто не хватает сил и способностей, чтобы быстро осваивать материалы. Если бы не Минхо — ординатор, который читает им лекции и проводит семинары, когда кто-то из преподавателей отсутствует, он бы уже всерьез задумался о том, что ему не стоит становиться врачом, и родители были правы — надо было оставаться в Австралии. Но Минхо каким-то образом каждый раз находит нужные слова, чтобы убедить Феликса в том, что тот сможет. Джисон вздыхает с ним в унисон и качает головой, нервно постукивая пальцами по стойке. Он выглядит обеспокоенным, и Феликс снова чувствует себя виноватым — Джисону достаточно проблем и без его “я ни на что не способен” страданий. — Но! Зато я придумал, что мы можем сделать на Рождество! Думаю, я смогу приготовить настоящий рождественский штолен, как в Европе, уверен, такого ни у кого не будет, и все пойдут к тебе, чтобы его попробовать, — Феликс знает, что он может заражать своими идеями, особенно, когда искренне этого хочет, и в этот раз тоже. Джисон оживляется, устраиваясь поудобнее и готовясь слушать. Феликс мысленно переводит дыхание — он рад, что может быть полезен, и что Джисон так сильно на него рассчитывает и прислушивается к нему. Он делает несколько глотков кофе — кофейного недоразумения — как называет его Джисон, который в любую погоду и в любое время суток остается верен холодному американо, и довольно улыбается. Может, это и недоразумение, зато вкусное и сладкое. И волшебным образом согревающее, особенно, в такую погоду. Ветер за окном завывает еще громче, и они оба синхронно ежатся, глядя как снежные хлопья сбиваются в комки и с силой ударяются в стекла. Свет мигает, и Феликс вздрагивает, коротко бросая взгляд на лампы под потолком, и Джисон тут же накрывает его ладонь своей, поглаживая и всячески отвлекая. То, что Феликс боится темноты, призраков и всяких подкроватных монстров для Джисона уже давно не секрет, и Феликс очень благодарен другу за то, что тот всегда старается его успокоить, и никогда — ни разу — не подшучивал над ним из-за этого. Спустя пару часов Феликс с ног до головы перепачкан мукой и шоколадом, и Джисон хихикает каждый раз, когда поднимает взгляд от ноутбука и смотрит на него. Они работают в тишине, вернее, Джисон слушает что-то в наушниках, а Феликсу вполне комфортно слушать жужжание миксера, тихий гул духовки и вой ветра. Первая порция брауни остывает на столе, а Феликс замешивает тесто для экспериментальных, карамельно-ореховых брауни. Ему нравится экспериментировать с выпечкой и пирожными, и еще больше нравится то, что его труды, его изделия, приносят людям удовольствие. У пекарни Джисона даже появилось не меньше десяти постоянных покупателей, которые возвращаются исключительно за тем или иным творением Феликса. Иногда Феликс думает, что мог бы стать пекарем или кондитером. Но потом он вспоминает то чувство, которое появляется у него каждый раз, когда он представляет себя врачом, когда узнает что-то новое о физиологии людей, о том, как работает организм, как можно вылечить даже самые сложные нарушения и вернуть человека к жизни. Больше всего на свете он хочет помогать людям, делать так, чтобы те, кто мог бы умереть, жили еще долгую и полноценную жизнь; чтобы те, кто уже смирился с неизбежностью смерти, получали от него надежду и снова могли улыбаться и заниматься любимым делом. Например, готовить, как он сейчас. Или управлять пекарней, как Джисон. Или спасать людей, как Минхо. Хотя, насчет Минхо Феликс не уверен: нравится ли ему спасать людей или же разгадывать головоломки как Доктору Хаусу, учитывая, что его саркастические замечания только чудом не доводили никого из пациентов до слез. Феликс отправляет экспериментальные брауни в духовку и начинает выкладывать те, что уже остыли, на подложку, улыбаясь поглядывающему на него Джисону и поднимая вверх большой палец. Джисон кивает и снова зарывается в свою учебу — как он успевает совмещать пусть и заочное обучение и пекарню, Феликс не имеет ни малейшего понятия. Возможно, у его друга где-то спрятан хроноворт. Или, что более вероятно, он просто не спит. Пока брауни с кодовым названием “карамельный эксперимент” выпекаются, Феликс наводит порядок на кухне и решает, что неплохо бы привести в порядок и себя. Вряд ли, конечно, к ним нагрянут неожиданные посетители — скорее всего, все уже либо добрались до дома и пытаются согреться, либо спешат домой, пытаясь не превратиться в сугроб. Но к закрытию скорее всего заглянет Чанбин, а уж он точно не упустит возможности прокомментировать перемазанное шоколадом и карамелью лицо Феликса, пусть и совершенно беззлобно. К тому же, когда-то давно, кажется в другой жизни, у Феликса была совсем мимолетная и неловкая влюбленность в Бина, и хоть она и прошла так же быстро, как и началась, выглядеть черте-как перед ним не хочется. На самом деле Феликс влюбляется постоянно и спонтанно, и так же спонтанно эти влюбленности проходят. Джисон по этому поводу не устает над ним подшучивать, но Феликс просто ничего не может с этим поделать. Он вообще не уверен, что это именно влюбленности, а не очарование кем-то, но за неимением опыта как такового, предполагает, что это должны быть они. Хотя, до “бабочек в животе” и головокружений не доходило еще ни разу, как не доходило и до чего-то большего чем несколько поцелуев и пары неловких свиданий. Не то, чтобы Феликсу не хотелось, просто… Это все было не то. Мимолетные влюбленности — это чудесно, но это не что-то, что заставило бы его почувствовать себя по-настоящему влюбленным. Вот такой парадокс, который сначала сбивал Феликса с толку, но потом он привык радоваться этим приятным эмоциям и не давать объектам его внимания поводов думать, что это может куда-то привести. В конце концов, если он никогда не встретит кого-то, кто заставит его влюбиться без памяти и почувствовать себя по-настоящему живым рядом с этим кем-то, он вполне готов принять такое развитие событий. У него есть чудесные друзья, любимое занятие, учеба, которая позволит ему спасать жизни людей. Он вполне может обойтись и без всех этих фейерверков и бабочек, хотя это, наверное, будет грустно. В его неожиданно тяжелые размышления врывается звон колокольчика на входной двери и порыв ледяного ветра, от которого Феликс ежится всем телом. — Это Бинни, наверное. Глянь, ладно? — Джисон даже не поднимает головы, погрузившись в какие-то диаграммы, и Феликс отвечает короткое “угу”, прежде чем направиться из кухни в зал, по пути пытаясь оттереть с лица все ингредиенты брауни. — Бин, если ты сейчас пошутишь про говно, я не буду разговаривать с тобой до весны, так и знай, — Феликс озвучивает это еще до того, как выходит в зал, и тут же замирает, вцепляясь в стойку, когда видит стоящего перед ним человека. Еще никогда Феликсу так сильно не хотелось провалиться под землю и одновременно прирасти к месту и никогда не сводить взгляд с открывшегося ему вида. В этот момент две вещи становятся абсолютно ясны для Феликса: во-первых, это не Чанбин, и он только что прокричал что-то про говно перед посетителем, а во-вторых — он больше может не переживать о том, что никогда не почувствует “фейерверков” и “бабочек в животе”, потому что когда их с посетителем взгляды пересекаются, эти чертовы бабочки запускают внутри него все фейерверки, когда-либо гремевшие над Харбор-Бридж.