the void in me

Физическое тело ощущается странно. Непривычно. Ему не с чем сравнить этот опыт, потому что ощущения никогда не были частью него, и в его мире нет определений, которые смогли бы передать хотя бы частицу того, что он испытывает. Первое, что он ощущает, оказавшись в человеческом теле — это боль. Не та, которую испытывают люди, когда он приходит за ними, ту боль он мог бы снять простым движением мысли. Эта же боль другая, и если бы не его присутствие в этом теле, оно бы не выдержало и сотой доли. Боль от перехода из небытия в бытие. Перехода из существования за пределами физического мира — в человеческую реальность. Он чувствует, что все его существо распадается на атомы, расслаивается и собирается воедино, а потом он делает первый вдох, второй, третий. Дышать тоже странно, и он не сразу понимает концепцию движения мышц и наполнения легких воздухом. Несколько раз он закашливается, пытаясь разобраться, как работает дыхание, но спустя какое-то время у него получается делать равномерные вдохи и выдохи. Разобраться с тем, как двигаются мышцы ног, чтобы ходить, и рук, чтобы что-то брать, оказывается сложнее. Он падает, словно новорожденный, который слишком рано попробовал встать на ноги. Мышцы хаотично сокращаются, нервные импульсы поступают не туда, куда он хочет их направить, мозг пытается обработать слишком много информации, столько, сколько он вместить просто не в состоянии. На какое-то растянувшееся в небольшую вечность мгновение ему кажется, что физический мир вытолкнет его обратно, туда, где он должен находиться, в место, несуществующее в этой реальности. Его сущность расслаивается, и часть его может физически ощущать все смерти, миллионы смертей, происходящие прямо сейчас, миллионы душ которые он пропускает через себя. Этого почти достаточно, чтобы утянуть его обратно, чтобы напомнить ему о неписаных несуществующих законах, которые он нарушает одним своим решением оказаться здесь. Почти достаточно, чтобы он вернулся в место, где он принадлежит всем своим существом. Почти. Сквозь мешанину ощущений и чувств, принадлежащих обоим мирам и сошедшихся в нем, он видит солнечную улыбку. Он цепляется за нее, за теплоту, которую тогда он мог только видеть, а теперь может ощутить. И этого оказывается достаточно, чтобы его сущность слилась с его физическим телом, превращая его “что” в “кто”, перестраивая его под законы физического мира, и одновременно позволяя ему оставаться тем, кем он всегда будет. Квартира, в которой оказывается его тело, светлая и просторная, а за окном восходит солнце, раскрашивая ее оттенками оранжевого и красного. Видеть человеческими глазами тоже странно, цвета одновременно яркие и искаженные — там, где существует он, цвета другие, но он не может понять, в чем именно разница. Он тратит какое-то время на то, чтобы разобраться, как функционирует его тело, проходит в один угол комнаты, затем в другой. Поднимает и опускает руки. Наклоняется. Его тело должно быть весьма спортивным, и, когда он подходит к зеркалу, то видит в отражении хорошо сложенного молодого человека. Он знает, что этому человеку двадцать пять лет и знает, от чего он умер — глупо, как и большая часть смертей в этом мире. Он знает, что этот человек был полон жизни, но при этом решение эту жизнь прекратить было для него осознанным выбором. Он благодарен ему, хотя чувство благодарности не то, что он когда-либо испытывал, поэтому его приходится вычленить из сотен других чувств. Благодарен за то, что приняв решение умереть, этот человек подарил ему возможность узнать, каково это — жить. Вернее, нет, это не совсем то, за что он испытывает благодарность. Ему никогда не была интересна жизнь — кому как не ему знать, что по большей части она однотипна и заканчивается глупо, неожиданно и одинаково. Люди тоже никогда его не интересовали; он видел миллиарды и миллиарды людей, и уже очень давно они слились в один сплошной поток, как и поток времени, в котором он плыл по течению. Так было всегда, он был всегда. А потом была улыбка. Он не знает, почему в тот момент, когда он был в тысяче мест одновременно, как всегда, как неисчислимое количество раз до этого касаясь чужого лба невидимой энергией, он увидел улыбку. Она была не на лице того, за кем он пришел, нет. Тот человек привычно замер, остановился, и его мир закончился с этим прикосновением. Но улыбка осталась. Она была яркой, теплой, и почему-то заставила его остановиться тоже — или весь мир остановился вокруг него. Он видел эту улыбку всей своей сущностью, впитывал ее, и впервые за все его существование, чувство слишком похожее на то, что люди называют радостью, было всем его существом. Радостью оттого, что у обладателя этой улыбки впереди было еще много по человеческим меркам — лет, прежде чем они встретятся снова. Улыбка не оставляла его, она стала его наваждением, и он обнаружил что все чаще и чаще оказывается возле ее обладателя. Забирая кого-то или просто наблюдая, находясь рядом незримым присутствием, от которого обладатель улыбки ежился и кутал ладони в рукава одежды, а иногда включал свет в своей крошечной квартире и долго смотрел в пустоту, обнимая колени. Он знал, что его присутствие рядом неуместно, что даже не желая того, он вытягивает из обладателя улыбки жизненные силы и пугает его. Он не хотел смотреть, как улыбка сменяется нахмуренными бровями и потускневшим взглядом. Но он не мог просто уйти. Впервые за все свое бесконечное существование он хотел остаться. Хотел не только увидеть эту улыбку, но и прикоснуться к ее обладателю — и это желание было настолько же странным, насколько сильным. И он решил остаться — в конце концов, в мире, где существует он с этой его улыбкой и россыпью веснушек не может быть настолько скучно и бессмысленно. И что такое год, два или даже вся человеческая жизнь для него? Мгновение, которых он наблюдал слишком много, ни разу не пробуя побывать в одном из них. Но сейчас это мгновение стало всем, о чем он мог думать. И вот он здесь. Он обходит квартиру, касаясь каждого предмета и запоминая ощущения. Он долго смотрит на солнечный свет за окном и на то, как солнце периодически скрывается за тяжелыми облаками. Он даже не знал, насколько красивым может быть мир через призму человеческого зрения. Сейчас самое начало зимы, но погода уже разыгралась, и прохожие на улице спешат добраться в тепло — мельтешащие фигуры, которые не оставят после себя ничего, кроме памяти. Он не понимает, зачем они живут, и ему странно, что он вообще об этом задумывается. В доме этого человека много предметов, предназначения которых он не знает — ему никогда не был интересен этот мир, и тем более то, что в нем создают люди. Сейчас это доставляет определенный дискомфорт. Он слышит странную вибрацию и тратит несколько минут на поиски вибрирующего предмета — прямоугольного, светящегося, и, покопавшись в памяти — своей, или этого человека, или всей цивилизации, он не уверен — он приходит к выводу, что это телефон. И сейчас этот телефон звонит, потому что кто-то по имени “Хёнджин” пытается с ним связаться. Нет, не с ним. Разумеется, не с ним. С тем, в чьем теле он сейчас, и кто уже никогда не сможет ответить. Он чувствует вспышку чего-то, похожего на тревогу. Он не думал о том, что оказавшись в мире живых, ему, возможно, придется взаимодействовать с кем-то из людей. Не только с обладателем той улыбки, но и с кем-то другим. Он не уверен, что это хорошая идея. Он ничего не знает о том, чье тело теперь его. Он никогда не интересовался людьми и не знает о них ровным счетом ничего. Вибрация прекращается, и он вздыхает. Наверное, этот человек передумал с ним разговаривать. Отлично. На экране телефона высвечивается: “Хёнджин: 18 пропущенных вызовов” и “7 новых сообщений”. Должно быть этот Хёнджин настойчивый. А потом он слышит звонок в дверь, и сразу же после — звон ключей. Тревога захлестывает его с головой, едва не отправляя его снова туда — в небытие, откуда он пришел, расслаивая его сознание, что, конечно, только делает хуже, потому что он снова чувствует все смерти, происходящие сейчас. Это больно. Это… — Чан?? Чан, твою мать, если ты… — человек, который едва не вбегает в комнату, тут же застывает на пороге при виде него, и смотрит растерянно, но с явным облегчением. — Чан?? Его голос срывается на всхлип, а потом этот человек обнимает его, сильно, крепко, мелко вздрагивая всем телом в явных и неудачных попытках сдержать рыдания. Он стоит, не шевелясь, не зная, что ему нужно сделать. Успокоить его? Сказать, что он не “Чан”? Забрать его раньше времени просто потому, что он выбил его из шаткого равновесия? — Кристофер Бан, я тебя официально ненавижу, ты… Ты хоть понимаешь, что я успел подумать, после твоего сообщения? Кто так вообще делает? Ты… ты знаешь, как я испугался? Ты знаешь, что твое “пожалуйста, позаботься о Чонине” звучало… звучало… — Он снова срывается на всхлипы, совершенно не обращая внимания на отсутствие какой-либо реакции на свои слова. “Кристофер” нравится ему больше. Он не может точно сказать, почему, но оно кажется чем-то, что могло бы понравится обладателю улыбки. Кристофер… значит, это его имя? Но почему тогда этот человек сначала назвал его “Чан”? Возможно, у него два имени? — Кристофер. — Он произносит едва слышно, пробуя, как это звучит, и понимает, что это первый раз, когда он слышит доставшийся ему голос. На секунду он сосредотачивается на том, как работают голосовые связки и формируются слова, и это оказывается довольно просто. — Крис-то-фер. Обнимавший его парень делает шаг назад и опускает руки, глядя на него недоуменно. Кристофер слышит его эмоции и мысли, не так ясно, как если бы он был в своей истинной форме, но довольно отчетливо. Парень напуган, в недоумении и одновременно счастлив видеть его, словно не ожидал, что… О. Похоже, он понимает, что произошло. — Чанни, ты в порядке? Ты что-то принял? — Парень смотрит на него расширенными глазами, и Кристофер разглядывает его в ответ. В конце концов, это первый человек, которого он видит человеческими глазами так близко, прямо перед собой. Он высокий, с темными длинными волосами, падающими на лицо. У него пухлые губы и четкие скулы, карие глаза и аккуратный нос. Он красивый, даже сейчас, когда плачет, и его нос и щеки покраснели. Интересно, все люди будут казаться ему красивыми через призму человеческого зрения, или только этот конкретный — и еще обладатель улыбки, разумеется? — Я… я в порядке. Что я должен был принять? — Он переспрашивает, стараясь звучать и выглядеть естественно, но, судя по лицу стоящего перед ним парня, у него это не очень хорошо получается. Тот смотрит на него пристально, внимательно, и вдруг спрашивает, ровным голосом, в котором Кристофер слышит угасающие отголоски надежды: — Как меня зовут? — Кристофер молчит, глядя на парня, позволяя частичке своей истинной сущности проступить во взгляде. — Как меня зовут, Чан? Секунды растягиваются в небольшие вечности, которые обрываются, когда парень издает сдавленный всхлип и делает шаг назад, сжимая кулаки. — Ты не знаешь, да? Ты не знаешь, потому что ты — не он. О, Боже, Господи, он все-таки это сделал, — Кристофер смотрит на то, как парень делает еще несколько шагов назад и падает в стоящее позади него кресло, обмякая в нем, словно вся энергия покидает его в один момент. Смотреть на это неожиданно неприятно, как будто что-то давит внутри его горла. Он не совсем понимает, почему, но что-то заставляет его подойти ближе. Он смотрит на парня сверху вниз и решает попробовать на удачу, не зная, чего хочет этим добиться: — Хёнджин? — Парень резко вскидывает голову, и в его глазах читается такая острая болезненная надежда, что Кристофер закусывает губу. Почему находиться в человеческом теле так больно? Все время, эти странные, непонятные и неприятные эмоции и ощущения. Ему это не нравится. Если люди живут так всю жизнь, то он не понимает, почему они не зовут его раньше, почему хотят продолжать эти мучения. Хёнджин смотрит на него несколько долгих минут, а потом качает головой. Трет покрасневшие глаза. Оглядывает квартиру и кивает, словно придя к какому-то выводу. Кристофер чувствует, как энергия в нем успокаивается, становится печальной и пустой. И знает, что Хёнджин сделал правильные выводы. — Я мог что-то сделать, чтобы его остановить? — Кристофер удивленно распахивает глаза. Он ждал вопросов о том, кто он такой, или что здесь происходит, или не мучился ли его друг. Впрочем, на этот вопрос он тоже может ответить. — Нет, — Хёнджин смотрит на него прямо, не отводя взгляд, и Кристофер неожиданно хочет его успокоить. Утешить. Поддержать. Но все, что он может — это только сказать правду, — ни ты, ни кто-то другой не могли бы ничего сделать. Это было его время. Он сам его выбрал, но это не значит, что оно не было предопределено. Это правда, но это не полная правда. Да, никто из людей не смог бы ничего сделать, не смог бы отсрочить момент смерти — это просто не во власти людей. Но это в его власти — пусть он и пользовался этой властью всего несколько раз за свое вечное существование. Он мог бы. И впервые в мешанине всех его человеческих чувств, он очень отчетливо осознает одно, правда пока не знает, как его назвать. — Мне жаль, Хёнджин. Искренне жаль. Хёнджин смотрит на него, смаргивая слезы, и кивает. А потом произносит, спокойно и четко то, что Кристофер не ожидал услышать еще больше. — Ну и какого черта Смерть делает в теле моего мертвого лучшего друга?