the void in me

Феликс просыпается первым и несколько минут лежит с закрытыми глазами, прислушиваясь к стуку своего сердца и к тишине в квартире. Он знает, даже не открывая глаз, что он не один в постели, чувствует это каждой клеточкой своего тела, чем-то глубоко внутри, клубящейся энергией, которая теперь, кажется, часть него. Если бы не это знание, то присутствие рядом кого-то еще было бы невозможно определить: Феликс слышит только собственное дыхание, ощущает только тепло собственного тела и прохладу простыней там, где заканчивается его одеяло. Он поворачивается на бок, устраиваясь щекой на своем локте, и открывает глаза, глядя на спящего Криса. На спящую Смерть. Тот выглядит до невозможности уютным, с растрепавшимися кудрявыми волосами, с чуть подрагивающими ресницами и приоткрытыми пухлыми губами. Красивый. Настоящий. Такой обманчиво живой. Феликс знает, что Смерть не спит, спит только её человеческое тело, которому нужен отдых только для того, чтобы оно не износилось, несмотря на то, что все физиологические процессы в нем могут замирать и возобновляться по желанию Смерти. Несмотря на то, что это тело, если говорить объективно, мертво. А то, что делает его живым, как бы странно это ни звучало — это энергия Смерти. Крис не дышит, его сердце не бьется — почти не бьется, иногда все-таки сжимаясь и перегоняя кровь, ровно настолько, чтобы тело не начало разлагаться. Феликсу иногда очень хочется исследовать то, как же все-таки Крис функционирует, не может ведь это быть только энергия и магия? Магия… как будущий врач он вообще не верит в подобное, да и сам Крис никогда это так не называл. Энергия, да, более точное определение, но ведь она тоже должна подчиняться каким-то законам логики и мироздания? Феликс настолько увлекается своими мыслями, что пропускает первые рассветные лучи, которые раскрашивают комнату в оранжево-красные цвета. Крис по-прежнему не двигается, не ворочается, только зрачки бегают за закрытыми веками. Феликс знает, что Смерть не видит сны, Крис рассказывал ему, что именно происходит, когда та часть его, что находится в этом теле, отключается. Смерть никогда не отдыхает. Феликс по привычке бросает взгляд на давно остановившиеся часы, зная, что будильник на телефоне все равно зазвенит, с техникой не работают все эти “смертельные” фокусы. И позволяет себе сделать шаг внутрь себя — и одновременно извне, он никогда не знает, как описать словами то, что с ним происходит каждый раз, когда он открывается навстречу Другой Стороне. Словно… словно он каждый раз умирает заново, только это не больно, не страшно, совсем не так, как тогда, когда Минхо прижимал электроды к его груди, останавливая сердце. Сейчас его сердце продолжает биться, он продолжает лежать на постели, глядя на спящего Криса и одновременно…. То, что он видит перед собой — это настоящая Смерть, это то, какая она вне человеческого тела, какая она в своем царстве, там, где нет ничего — или почти ничего — кроме нее и душ, и пустоты, и несуществующего тумана, и невозможного лабиринта. Каждый раз возвращаясь к себе, Феликс не может подобрать слов, чтобы описать ее истинную форму, он пытается, но его мозг не способен осознать то, что видят его глаза, когда он на Той Стороне. Он улыбается, и Смерть оборачивается вокруг него, убаюкивает спокойствием, прохладной стоячей водой, тишиной и умиротворением. Феликс улыбается шире, зная, что Смерть греется в его улыбке точно так же, как он покоится на глади ее безмолвия и спокойствия. Души проходят через них, и хотя это уже не первый раз, когда Феликс ощущает их прикосновения, это все равно странно, к этому невозможно привыкнуть — к потоку, который струится в него и из него невидимыми струями. Феликс знает, что если он захочет, если почувствует необходимость, он может коснуться каждой души отдельно, дать ей частичку тепла и принятия, спокойствия и утешения. Все будет хорошо. Тебя любят. Тебя принимают. Звонок будильника резко возвращает Феликса обратно, и он привычно уже вытирает щеки и глаза. И ловит слегка расфокусированный и чуть встревоженный взгляд Криса. — Все хорошо, — Феликс спешит успокоить его и улыбается, искренне и счастливо, прижимаясь ближе к Крису, забираясь к нему под бок и устраиваясь щекой на его груди. Несколько минут у них еще есть, — ты же знаешь, я всегда так реагирую на… на души. Он слышит, как сердце Криса начинает тихонько биться под его щекой и чувствует вспышку благодарности за это, прижимаясь теснее. Ему хочется наплевать на первый после рождественских каникул день занятий и провести его в постели с Крисом, никуда не торопясь, целуя каждый сантиметр его тела, медленно спускаясь ниже, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, а дыхание срывается на короткие хриплые вдохи. Феликс ежится. Иногда он чувствует себя словно подросток впервые добравшийся до самого горячего порно на свете. Иногда ему сложно поверить, что этот невероятный, невозможно красивый мужчина, лежащий рядом с ним в постели — настоящий. Пусть и совсем не человек. Крис, разумеется, чувствует, он всегда чувствует перемены в настроении и ощущениях Феликса, и одним движением переворачивает их на постели, прижимая Феликса спиной к матрасу, легко удерживая его запястья по обеим сторонам от его головы. — Люблю, когда ты такой. — Голос Криса звучит хрипло после сна, и по телу Феликса проходит дрожь предвкушения. Боже, как же он обожает, когда Крис позволяет себе быть чуть более резким, жестким, даже пугающим. Позволяет показать частичку того, каким он может быть, когда отпускает контроль. Это заводит, и одновременно, Феликс знает, что Крис никогда не причинит ему вред. Что все, что Крис делает — для него и ради него. — Какой? — Феликс чуть выгибается, пытаясь высвободить руки — не всерьез, просто, чтобы почувствовать, как пальцы Криса сильнее сжимаются на его запястьях, чтобы окунуться в ощущение беспомощности. За то время, которое они провели вместе, Феликс успел открыть в себе много неожиданных кинков и желаний, о которых раньше и не подозревал. В которых ему все еще немного неловко признаваться даже себе. — Беспомощный? Сонный? Перед глазами всплывают образы того, как Крис мог бы прижаться к нему ночью, пока Феликс спит, медленно растягивать его, заполняя своими пальцами так хорошо и глубоко, и Феликс бы проснулся от его члена в себе. Дыхание сбивается на тихий стон, и Феликс густо краснеет, когда ловит взгляд Криса. Смущаться он не разучился и вряд ли когда-то разучится. — Возбужденный. Я еще ничего не сделал, а ты уже не можешь связно думать. Ликс, — Крис наклоняется, не отпуская его запястья, проводит губами по шее, резко прикусывает кожу, и Феликс стонет, выгибаясь сильнее, пытаясь прижаться ближе, хотя ближе уже некуда, только дурацкие шорты мешают. — Мой Ликс. Только мой. Думать Феликс и правда не очень может, потому что иначе он бы точно обратил внимание на часы в телефоне и прозвеневший совсем недавно будильник, и на то, что он совсем не хочет опаздывать в первый учебный день. И Минхо наверняка будет над ним подшучивать и язвить, и… Крис трется о его уже напряженный, твердый под тканью шорт член, своим, и все оставшиеся мысли вылетают из головы, оставляя только желание большего. Феликс тянет резинку свободных шорт Криса, хрипло выдыхает “сними”, и Крис послушно стягивает их, помогая раздеться и Феликсу. Феликс тут же обнимает его лодыжками за талию, притягивая ближе, выгибаясь, так, чтобы влажная головка члена Криса упиралась между его ягодиц, во все еще чуть растянутый после вчерашнего вход. Вчера Крис вылизывал его, трахая языком и пальцами, пока Феликс стонал, срывая голос и комкая простыни до побелевших костяшек. Пальцы Криса гладили его изнутри, растягивая сильнее, сначала двумя, потом тремя, заполняя его так, что Феликсу хотелось хныкать и умолять о большем, но… Но они еще не заходили дальше, и как бы глупо это ни было, Феликсу казалось, что нужен какой-то правильный момент. — Крис, я… я хочу… — Феликс ловит взгляд Криса, и закусывает губу, чувствуя как сознание немного проясняется от одновременно смущения и какого-то слишком отчетливого понимания, что вот он, этот момент. Без каких-либо причин, просто потому что они оба этого хотят, потому что Феликс хочет принадлежать Крису целиком, хочет чувствовать его в себе, так, чтобы ближе было невозможно. Крис на мгновение замирает, а потом коротко кивает, закусывая губу и глядя на Феликса потемневшим взглядом. Через несколько секунд Феликс чувствует прикосновение прохладных влажных пальцев к своему входу. Крис поглаживает сжатые мышцы кончиками пальцев, нажимает слегка, поддразнивая, и осторожно вводит один палец, двигает медленно, слишком медленно. Феликс тихо хныкает, и Крис добавляет второй палец, разводит их внутри, так, что мышцы все равно начинает чуть саднить. Это приятно, особенно, когда Крис начинает двигать пальцами внутри него, слегка сгибая их и находя правильный угол, но этого все равно мало. Феликс жмурится, чуть толкается бедрами навстречу пальцам, хочет глубже, хочет больше, сейчас. — Крис, пожалуйста, пожалуйста, я готов, я хочу тебя внутри, сейчас, Крис, Кри… — Феликс вскрикивает, обрывая себя на полуслове, захлебывается вдохом, потому что Крис наконец-то — наконец-то — приставляет головку к его входу, вынимая пальцы и вталкиваясь внутрь, медленно, плавно, скользит глубже, на всю длину сразу, замирая только войдя полностью. Ощущений слишком много, растянутые мышцы саднит и тянет, но это отдается жаром и удовольствием по всему телу, и то, как Крис пульсирует внутри него, неожиданно горячий, заполняющий его так хорошо и правильно. Феликс ловит затуманенный взгляд Криса - радужки потерялись где-то в черноте - и тянется ближе, целует его, смазано и неловко, просто прижимается губами к его губам, выдыхая “двигайся”, и Крис делает первое движение бедрами. А потом мир размывается, сужаясь до одной точки, до обжигающего удовольствия, потому что Крис и впрямь начинает двигаться. Быстро, резко, выходя почти полностью и вталкиваясь обратно, так, что бедра Феликса елозят по кровати, и Крис сжимает их пальцами, удерживая на месте, заставляя лежать именно так, как удобно ему. Феликс может только стонать и вцепляться ногтями в плечи Криса, наверняка оставляя следы, и иногда ловить его губы в очередном мокром и неуклюжем поцелуе, после которого струйка слюны пачкает их подбородки. Кожа Криса блестит от пота, а мышцы на руках и животе напрягаются, когда он вталкивается внутрь Феликса, и Феликс теряется в ощущениях, в завораживающем зрелище, в осознании того, что это его первый раз, и что это куда лучше всего, что он когда либо испытывал. — Я люблю тебя, — выдыхает он, когда Крис в очередной раз наклоняется к нему за поцелуем, и Крис сбивается с ритма, делает еще несколько рваных, коротких движений. Феликс чувствует как он выплескивается внутри него, заполняя еще сильнее, втрахивая в него свою сперму, чуть меняя угол, так, что Феликс видит перед глазами белые вспышки. Крис обхватывает ладонью его член, продолжая двигаться в нем, с влажными, пошлыми хлюпающими звуками, и Феликс кончает почти сразу, как Крис обводит пальцами влажную от смазки покрасневшую головку. Они лежат так еще какое-то время, не двигаясь, только хрипло дыша. Крис все еще в нем, и Феликсу хочется остаться так навсегда, несмотря на ощущение липкой высыхающей спермы и пота. Феликс уверен, что это лучшее утро в его жизни, и ему хочется еще хоть немного побыть в этом состоянии абсолютного счастья. — И я люблю тебя, Ликс. Больше, чем ты можешь представить. Феликс счастливо и довольно жмурится, а потом его взгляд падает на телефон. — Твою…. Крис! Черт, я так и знал! Я уже опаздываю! Они оба смотрят друг на друга, растрепанные, запыхавшиеся, а потом смеются одновременно. Крис выскальзывает из него, оставляя ощущение пустоты, которое Феликсу тут же хочется заполнить. А потом подхватывает его на руки и несет в душ, пока Феликс вцепляется ему в плечи и целует все, до чего может дотянуться. *** Феликс успевает ко второй паре и уже мысленно готовится получить свою порцию язвительных замечаний от Минхо, но того нигде нет, и Феликс чувствует вспышку беспокойства. Обычно Минхо не опаздывает на пары, которые ему доверили вести у первых и вторых курсов. Что, если что-то случилось? Вряд ли конечно, что-то слишком серьезное, он бы знал, почувствовал, да и Крис бы точно ему сказал — вот они, плюсы встречаться со Смертью, но что, если… Когда Феликс уже собирается писать другу взволнованное смс, тот появляется в дверях лекционного зала, невыспавшийся, растрепанный, в неровно застегнутом белом врачебном халате. По залу проносятся шепотки — студенты обожают сплетничать — но Минхо моментально обводит всех таким смертоносным взглядом, что все замолкают и утыкаются в учебники. Феликс ловит взгляд друга и вопросительно приподнимает бровь, но Минхо игнорирует его, только угрожающе прищуривается на пару секунд. Феликс не может сдержать улыбку. Кажется, у его друзей тоже налаживается личная жизнь. Хотя, конечно, он ни за что не станет расспрашивать Минхо о том, как он провел вчерашнюю ночь и почему опоздал. Совсем не станет, ему же еще дорога его жизнь и, если в первый раз Минхо не горел желанием его убивать, то сейчас вполне может. Для расспросов у него есть Джисон, к которому Феликс однозначно собирается пристать вечером, пока тот не расскажет все в подробностях. Ну, может не прям уж все, но Феликсу все равно любопытно. В перерыве он все-таки уговаривает Минхо пообедать с ним — и с Сынмином, который как раз в это время приходит в больницу на перевязку. Феликсу нравится наблюдать, как Сынмин и Минхо перебрасываются колкими замечаниями, словно играют в какую-то им двоим понятную игру. Они звучат беззлобно, только иногда слегка раздраженно, и тогда Феликс легонько касается чужой руки, привлекая внимание, успокаивая, отвлекая. — Ты можешь занудить до смерти кого угодно, даже нашего мистера Смерть, — Минхо закатывает глаза и отбирает у протестующего Сынмина последний кусочек маффина, — кстати, Ликс, у тебя засос из-под воротника выглядывает. Феликс краснеет, тут же вскидывая руку, чтобы поправить воротник, и замирает, когда Минхо смеется, а Сынмин вежливо улыбается, но с трудом сдерживает смешки. — Хей! — Феликс возмущённо пинает стул Минхо под столом, — даже если бы и засос… Что тут такого? Минхо приподнимает бровь, словно действительно задумывается, а потом вдруг серьезнеет и поживает плечами. — И правда. У меня тоже есть парочка, только, боюсь, за демонстрацию этих мест в столовой университета могут и оштрафовать… — Феликс с Сынмином делают одинаковое выражение лица, словно их сейчас стошнит, и Минхо довольно смеется, запрокидывая голову. Феликс чувствует себя невозможно живым. Настолько живым, что это неожиданно оказывается больно, словно что-то тянет внутри него, как струна, которая вот-вот порвется, как…. И тут он чувствует это. Впервые — сам, без присутствия Криса, по крайней мере без его физического присутствия. Он чувствует смерть. Здесь, сейчас, в нескольких десятках метров, в реанимационной палате. Все звуки отходят на задний план, только ровный, монотонный писк, а потом уши словно заливает вода, оглушая, и Феликс протягивает руку, тянется энергией, дотрагивается до испуганного, непонимающего, уже нездешнего и несуществующего больше. Все хорошо. С тобой все будет хорошо. Там спокойно. Там принятие. Хей, не бойся, ладно? Феликс чувствует, как двигаются его губы, и не знает, произносит ли он это вслух, но точно знает, что сущность, душа, слышит его, понимает его, и тянущая струна вдруг расслабляется, разжимается, и его окатывает тем самым ощущением покоя. Той самой застывшей водой. — Ликс? — Он видит перед собой бледное лицо Минхо с плотно сжатыми губами, а рядом с ним напряженного Сынмина, который старается выглядеть спокойно. Он садится ровнее, моргает несколько раз, проясняя зрение, переводит дыхание. Неужели это всегда будет так? Это то, о чем говорил Крис, о чем он узнал от того мальчика. Боже, тот ребенок, сколько же ему пришлось пережить, прежде чем он понял, что с ним происходит… Сейчас это случилось в присутствии друзей, а что если Феликс не сможет это контролировать, и просто сойдёт с ума, потерявшись в умирающих людях и переходящих на Ту Сторону душах? Ему одновременно страшно и… хорошо. Он помог кому-то принять свой уход, помог не бояться. Это ощущается… невероятно. Это стоит всего. — Я… извините, что напугал, — голос чуть подрагивает, и Феликс выдавливает из себя улыбку, зная, что говорит не только им, но еще и невидимому наблюдателю, Смерти, Крису, который, разумеется, почувствовал, что с ним что-то не так. — Это… отголоски моей связи с Крисом. Ну и клинической смерти, конечно. Ему немного стыдно за то, что он не рассказывает друзьям правду, но с другой стороны, он и сам пока не уверен, что с ним происходит, и как сильно это скажется на нем и на его жизни. Он хочет сперва разобраться во всем, и только потом огорошивать друзей. Наверное. Минхо хмурится, но кивает, и Феликс чувствует огромную благодарность за то, что ни он, ни Сынмин, в течение оставшегося до конца ланча времени, больше не поднимают тему его приступа. *** Феликс влетает в Сладкую Душу, на ходу разматывая шарф и больно ударяясь ногой о стул, ойкая и все же умудряясь не растянуться посреди, к счастью, пустого зала. Время после Рождества и Нового года обычно довольно тихое, люди проводят время с близкими, возвращаются к работе, и вообще заняты кучей мелких дел. Не самое лучшее время для Сладкой души, но все равно выручка за прошлые несколько месяцев впечатляет, и оба, и Джисон, и Феликс, в полном восторге по этому поводу. — Я опоздал, знаю, прости-прости-прости! — Феликс торопливо переодевается, делая виноватое выражение лица, когда Джисон выходит из подсобки, поправляя съехавшие на нос очки и потирая переносицу. На самом деле Феликс вышел из университета даже раньше, чем собирался, но по дороге ему написал Джинни, и Феликс просто не смог удержаться, чтобы не забежать с ним в магазин. Страсть Хёнджина к шопингу была необъятна, и он так радостно примерял каждую обновку, что это дарило Феликсу заряд искреннего позитива. К тому же, в этот раз Хёнджин выбирал себе кое-что особенное для особенного вечера… Феликс смотрел на улыбающегося Джинни и поверить не мог, что когда-то чувствовал к нему не то антипатию, не то ревность, не то черт знает что еще. Сейчас он уже не мог представить как можно не любить этого потрясающего парня всем сердцем. — Помнишь, я тебе говорил, что вспомню, что я твой босс, и начну тебя штрафовать, м? — Джисон звучит совершенно беззлобно, но Феликс все равно делает грустные брови, а потом обнимает друга, чмокая его в щеку, прежде чем тот закатывает глаза и выпутывается из объятий. — Не подлизывайся, а иди ставь круассаны. — Джисон взъерошивает свои волосы и выглядит невозможно умильным. Феликс не сдерживается и обнимает его еще раз, чувствуя теплые объятия в ответ, — весь день распродавал вчерашние, потому что никак не могу запомнить, как их выпекать. Вроде и с тестом уже разобрался, а с печкой никак. Бесит. Джисон жалуется ему, и Феликс улыбается, а потом тянет друга за собой в кухню, на ходу завязывая фартук. — Я тебе покажу. Там ничего сложного на самом деле. Следующие полчаса он терпеливо объясняет Джисону что и как нужно делать с круассанами, но тот безапелляционно заявляет, что для этого у него есть Феликс, а когда тот решит все же покинуть его и работать по специальности, ах, эти ужасные тёмные времена, он обязательно наймет самого лучшего пекаря в городе. Нет, в стране. Или вообще в мире. В итоге они оба оказываются перепачканы сахарной пудрой и корицей, которые Джисон щедро сыпет на круассаны, и когда в зале звенит колокольчик, они переглядываются. — Это твое бремя. Стряхни только корицу со рта, а то выглядит… неоднозначно, — Джисон хихикает и быстро скрывается в туалете, пока Феликс пытается хоть немного привести себя в порядок. Он выходит в зал и замирает у края стойки, глядя на вошедшего посетителя. Все последние недели пролетают перед глазами как одна секунда, и он словно снова в самом начале, в том холодном штормовом вечере декабря. — Привет. Феликс сморит на стоящего у двери Криса, в черном пальто, с чуть вьющимися и влажными от тающего снега волосами, улыбающегося ему так искренне, так влюблённо, что весь мир сужается только до них двоих. Феликс чувствует, как те самые бабочки в его животе продолжают запускать фейерверки, и они становятся только ярче. Он улыбается в ответ, и Смерть раскрывает ему объятья, в которые он без раздумий шагает, прикрывая глаза и наслаждаясь ощущением прохлады и спокойствия. Крис прижимает его к себе крепко и уверено, и Феликс чувствует, что тот купается в его тепле, наполняется им. Феликс прикрывает глаза, и ему кажется, что он слышит тиканье остановившихся в тот самый первый вечер настенных часов.