Закон Мёрфи

Спустя год Миша, торжественно неся перед собой пакет с соковыжималкой, то и дело поглядывает на Дженсена, навьюченного только одним букетом цветов. Красивый, особенно в этом костюме и рубашке, с лучиками, разбегающимися от уголков глаз из-за неосознанной улыбки, легшей на лицо. И букет он выбрал красивый, столько роз, и все ало-красные, большие. Миша думает, что он бы мог столько же подарить Дженсену едва ли не в первую их встречу, лишь бы удивить его. – Не пыхти, – командует Дженсен, бросает на него короткий взгляд. Насмехается. Снова дразнит. – Если бы ты взял машину, – фыркает Миша, – я бы не пыхтел. Но, раз ты собрался пить… – Годовщина бывает не так уж часто, – хмыкает Дженсен. – Тащи давай и не жалуйся, сам этого монстра выбрал. – А классно было бы прийти к Шеппарду, сказать, что мы тоже молодожены, и потребовать у него отпуск на полтора месяца, как Джаред с Жен в прошлом году. – Ага. Они проходят еще несколько метров, и Миша, не удержавшись, заводит любимую песню. – Жен вот молодец. Не матросила Падалеки целый год, как некоторые. – О боже, – Дженсен закатывает глаза. – Неужели тебе еще недостаточно моих извинений и признаний в любви? Я уже десять раз признал, что был нечутким бревном, не заметившим твоих душевных метаний и очень изящных и красивых попыток намекнуть мне на свои чувства. Ты будешь вечно мне припоминать то, что я не сразу разглядел такое сокровище? – Конечно. Я же страдал целый год, теперь твоя очередь пострадать. – Я вообще-то уже год отстрадал, – возмущается Дженсен. – Что насчет того дня, когда ты перестал разговаривать? – Обычно я молчу по десять дней в год, но ты был таким испуганным, что мне пришлось сократить до одного… – А твои тумбочки, пуфики и стопки книг в половину человеческого роста на полу? Я постоянно натыкаюсь на все это и роняю. – Так уютнее. – Еще ты, между прочим, первые несколько месяцев меня изощренно изводил и право голоса давал только в постели. – Да, – мечтательно отвечает Миша, – люблю, когда ты в постели командуешь. – А я тебя люблю. – Ха-ха. Дурак. – Миш! – возмущается Дженсен. – «Ха-ха, дурак» – и все? Больше ничего не хочешь сказать? – А что ты хочешь услышать? – Ну, например «я тоже люблю тебя». – Ты плохо попросил. Давай так, как я тебя учил, – Миша хитро смотрит на Дженсена, не собираясь отступаться. Дженс, весь сияющий в лучах солнца, с глазами травяного цвета, необыкновенный, красивый, как суккуб, останавливается. Смотрит, закатывает глаза, но Миша знает: притворяется. Вредничает для порядка. Все равно подчинится, ведь любит эту игру. – Хорошо. Я, Дженсен Эклз, в течение целого года имевший наглость игнорировать самого прекрасного и светлого человека в моей жизни, признаюсь во всех своих грехах. В… напомни-ка, какие там у меня грехи? Я начало списка забыл. – В заносчивости. – Ах, да. В заносчивости, в неумении видеть ничего дальше собственного носа, в слишком красивой внешности, в?.. – В эгоизме и во вредности. – В эгоизме, вредности… – И в неумеренной сексуальности. – Ого, а раньше этого не было. – Ты не сбивайся, – деловито замечает Миша, – а то заново будешь рассказывать. – Ага. И в неумеренной сексуальности. Обещаю все исправить, отдаваясь в домашнее и в сексуальное рабство. Аминь. – Люблю тебя, – хмыкает Миша и собирается продолжить путь, но Дженсен хватает за плечо, чмокает в макушку – привычно, но каждый раз хочется еще и еще прикосновений, словно они последние или первые, и избавиться от зависимости от Дженсена не выходит. – Нет уж, давай нормально говори. Миша разворачивается и легко смеется: соковыжималка оказывается между ними, и Дженсен смешно вытягивает шею, чтобы поцеловать, но ему удается только коснуться губ. – Люблю тебя, Дженсен. Очень, – уже серьезнее говорит Миша и смотрит в эту зелень, видит хитрецу в глазах, а вместе с ней – нежность. И не хочет отрывать взгляд. Но приходится. Они продолжают путь, и Дженсен нарочито идет рядом, чтобы сталкиваться плечами. Вскоре дом Джареда уже встречает их аккуратно выложенной брусчаткой дорожкой, и трава по её бокам даже вполовину не такая яркая, как глаза Дженсена. Дженсен жмет на звонок, но никто не спешит им открывать. Он толкает дверь, и она неожиданно поддается. Переглянувшись, они заходят внутрь, сталкиваясь в дверном проеме, и Миша все-таки протискивается первым. Опускает соковыжималку на пол, отмечает странную тишину в доме. Дженсен говорит, что не слышит собак и что у него плохое предчувствие. Они медленно идут в гостиную, отремонтированную ровно год назад, и Дженсен, кинув взгляд на телефон, жестом подзывает Мишу ближе. Включает автоответчик. – Привет. Ваши друзья у меня, – начинает говорить механический голос. – У вас есть неделя, а потом я начну отрезать им пальцы… – О нет, – Дженсен обрывает запись. – Он опять! – Я звоню ему. – Нет, я. – Стой, – Мише приходит в голову идея, – давай лучше позвоним Марку и попросим отпуск на неделю-две. Он решит, что мы снова клюнули на это, а мы просто уедем куда-нибудь к морю. И в конце недели позвоним Джареду и настучим ему по голове. – Или сделаем ответное сообщение, наговорим чего-нибудь на автоответчик, и пусть он нас сам ищет, – возбужденно подхватывает Дженсен. Миша смотрит на него, почти не слушая, и тонет в нем. До сих пор тонет. Дженсен обнимает его за плечи, целует в висок, и Миша думает, что вдвоем они как-нибудь выплывут. Или пойдут ко дну, обнаружив там русалок и жемчуга. И он обнимает Дженсена в ответ. КОНЕЦ