Давай с тобой сыграем в любовь...

      Апрель двадцать второго года. Наш третий совместный концерт и моё, отныне наглухо закрытое сердце. Поправляю звякающие цепи на моём, как мне кажется, слишком кричащем о мнимой уверенности топе, пытаясь выровнять рваное, шумное дыхание. Крепление не поддаётся, руки охватывает дрожь, а в глазах встаёт пелена отчаянных слёз.       — Чёрт возьми!       Откидываю в сторону дорожку металла, упирая руки в светлое дерево консоли, расположенной в помещении гримёрной. Сказали бы мне, что в мои двадцать шесть лет мною вновь будет совершена фатальная ошибка, что вновь я позволю впустить к себе то, что не впускала, дозволю то, чего раньше стороной обходила... Сказали бы мне, что уклад привычный нарушу, предавая свои убеждения — не поверила бы. Однозначно сомнениям бы подвергла высказывания подобные. Ведь я была так уверена в себе, в собственно отстроенных границах; я ведь умела, я ведь могла.       На губы наползает кривая усмешка, становится болезненно и удручённо от собственных абсурдных мыслей — идущих, с недавнего времени, в разрез с реальностью. Сцепляю руки в кулаки, царапая ногтями нежную кожу ладоней. Могла, Каштанова, могла. Сейчас иначе.       Смахиваю обжигающую слезу, мысленно пытаясь себя подготовить к фарсу на сцене, которого все так ждут. Смотрю на своё отражение в зеркале, взъерошивая отросшие пряди волос, предаваясь вновь мыслям о том, как многое меня обязывает находиться в болезненном для меня куполе. Работа; обещания; договорённости, которые необходимо выполнить; команда подрядчиков, работающих на нас зачастую без выходных — их подвести я не могла. Ответственность всегда была непоколебимой направляющей, неотъемлемой составляющей моей жизни. Вот и приходилось, стиснув зубы, работать: вопреки всем и всему.       Всё произошедшее — лишь данность; лишь стечение предательских обстоятельств, благодаря которым я безвозвратно утонула в топкой трясине собственных чувств. Я закрывала рваную, переполняющуюся сомнениями и тягостями душу тем, чем могла. А могла я немного. Сократить общение, уйти в себя, предаваясь размышлениям и натяжению своих и без того натянутых нервов. Теперь в себе день ото дня я видела запечатлённое яркой меткой отчаяние, буквально впитавшееся в меня без возможности покинуть мою отяжелённую муками душу. Понимала, как, переступая через свои чувства, я смогла обратить всё в пепел, брошенный на попутную волну ветра. Видела непоколебимую, отчаянную Сашу, вновь оступившуюся на дороге любви.       Вздрагиваю от тепла ладоней, с силой обхвативших мои хрупкие плечи. Болезненным, усталым взглядом встречаю его беспокойные глаза в отражении зеркала, сию минуту отводя взгляд, облачая себя в панцирь защиты: защиты от собственных чувств, которые ещё живы, ещё пульсируют, ещё кровят. Проводит вдоль моих рук, опуская голову мне на плечо, обжигая и без того раскалённую кожу дыханием.       — Помочь?       Поистине красивыми пальцами захватывает брякающую цепь, оставляя свой вопрос без ответа, отпечатывая на моём плече ленивый, влажный поцелуй.       — Справлюсь.       Разворачиваюсь к нему лицом, отступая на шаг назад, упираясь руками в края консоли и взглядом в его крепкую грудь, всё так же страшась встречи с его глазами.       Видит мою нерешительность, чувствует мой страх; оттого слишком резко поднимает мой подбородок, лишая возможности увести взгляд. Настойчивый, бойкий, повзрослевший.       — Вот ты всегда так, Каштанова: строишь вокруг себя стены, а внутри рассыпаешься; и выходит, что всё это бессмысленным оказывается — гордость твоя напускная и сила надуманная.       Задыхаюсь от злости, задыхаюсь от правды, которую сама себе не озвучила бы никогда.       — Ты отчего решил, что право имеешь упрекать меня в чём-либо?       — Ошибаешься: лишь задуматься вынуждаю. Устал смотреть на попытки твои жалкие обернуть всё в привычный уклад, словно не было ничего между нами.       Подрываюсь к нему навстречу, располагая ладошку на его жарких, мягких губах, злостно прищуривая глаза.       — Ты что творишь? Хочешь, чтобы все про это узнали?       Рывком скидывает мою руку, притягивая к себе на непозволительно близкое расстояние.       — А что, если да? Может, хоть так ты поверишь в мои намерения.       Шипит практически мне в губы, затрагивая носом мою переносицу.       — У тебя девушка тут рядом; приди в себя, Андрей. Мы всё обсудили.       Глухой удар руки по стене разносится по помещению гримёрной, посылая по телу болезненные содрогания. Прикрываю глаза, успокаивая себя его запахом, который, кажется, забрался в самые отдалённые участки моего тела. Не сейчас — ещё тогда, в нашу встречу первую, судьбоносную. До помутнения ощущаю в себе желание коснуться травмированного участка его тела — прильнуть, высказать всё, что внутри разгорается; а могу лишь по факту глаза увести и фразу сказать заученную. От которой дрожь раздражения пробежит, ещё больше вопросов между нами рождая.       — Мы не обсудили, Каштанова. Ты решила, а я остался без права голоса, без права причину понять, рассудить всё, как взрослые люди делают, и как мы не можем, чёрт возьми!       — Нам пора выходить, Андрей.       В запасе есть время, есть возможность разговор начать, а сил нет, стойкости нет; словно я вовсе сама себе не принадлежу, когда рядом с ним нахожусь. Страшусь не удержаться, не выстоять, бойко озвучивая, что принять не смогу его, что дыру в сердце ему залатать теперь не под силу.       — Я не оставлю это, так и знай.       Опирает руки в консоль, облачая меня в самую желанную клетку, окутывая ограничением, которое я с радостью бы приняла, оставив бы там, за его руками, всё то, что мешает, хода не даёт.       — Зачем это, Саш? — взгружает руку на мою шею, опаляя дыханием жаждущие поцелуя губы. — Я чувствую тебя, словно себя.       — Андрей, прошу, не сейчас.       — Значит, после.       — После тебя ждёт твоя избранница.       Ревность выедает, задвигая на задний план стремления не рассказывать ему ничего; а в голове всплывает картина, которую так настойчиво я хотела бы стереть из своей памяти.       Упираю руки в его грудь, касаясь взглядом его почти чёрных глаз.       — Знаешь, а вы отлично смотритесь, особенно когда целуетесь под луной.       Буквально шепчу эту фразу, выхватывая его судорожно меняющиеся эмоции, отображённые на лице, словно на белом листке бумаги.       — Ты о чём?       — О том самом дне, Андрюш, где ты ждать должен был ответа моего.       Приглаживаю воротничок его рубашки в попытке унять разрастающуюся на него злость; улыбаюсь сквозь слёзы, держась из последних сил, чтобы только не показать то, что не утихло, не притупилось.       — Я думаю, даже и к лучшему, что понятно всё без слов стало. В самые важные моменты жизни всё понятно без слов, ведь так?       Вижу замешательство на его лице, замечаю хмуро введённые брови и в удивлении приоткрытый рот. С лёгкостью сбрасываю его руку, освобождая себе путь.       — Не отпущу.       Слишком резким движением тянет на себя, хаотично блуждая руками по моей спине, удерживая, не позволяя вильнуть, а я и не пытаюсь; стою, смиренно уткнувшись в его рубашку, наслаждаясь минутами напускного спокойствия между нами.       — Брось, Андрей, я увидела всё, что должна была. Не имеет смысла, что теперь говорить будешь.       Устало прислоняется к моему лбу, облизывая пересохшие от волнения губы.       — Нас ждут, Андрюш: сыграем то, чего все так ждут.       — Я не играю, я не играл!       Похлопываю его по плечу, вновь поправляя воротничок его рубашки.       — Выходит, сейчас сыграю я: должны же мы соответствовать друг другу.       Выскальзываю из его рук, бесшумно прикрывая дверь в гримёрную, ограждая себя от прошлого с ним, закрывая на засов то, что было; то, что могло быть.