Любовь наша грѣшнаꙗ: осколки

      Зимний мороз кусал кожу, а холодный ветер пронизывал, продирая до самых костей. Белая земля под ногами давно превратилась в одну нескончаемую тропу, не знающая ни начала, ни конца, а ноги путались, спотыкались, но упёрто несли вперед, подгоняемые заливистым лаем дворцовых псов, следующих по пятам.       Ладонь Насти держала крепко — Аня видела, как сильно побелели её руки, как судорожно сжимаются девичьи пальцы, боящиеся выпустить из хватки — и упорно сжимала в ответ, хотя сама уже давно не чувствовала прикосновений из-за окоченевших кончиков. Пурга застилала глаза, а непослушные волосы, выбившиеся из тугой косы, хлестали по лицу, но Юсупова перебирала ногами по сугробам и молилась, боясь подскользнуться. Впереди огнем и путеводной звездой горела Разумовская, и Аня, несмотря на завывающий ветер, слышала её голос в голове, словно как этой ночью.       — Я… он передал записку, — Настя была холодной и бледной, как снег, когда шептала эти слова, склоняясь к ней совсем близко. Ее пальцы подрагивали, но она крепко сжимала скомканную бумажку, на которой, Аня знала это наверняка, знакомым почерком было написано лишь одно слово: «Бегите». Мир расплывался, в горле застряло дыхание, и казалось каждый, каждый знает их тайну. Каждый смотрит, каждый готов сорваться и растерзать, казнить, распять за грех на потеху публике… — Ань.       Голос любимой прогнал все суетливые мысли.       — Верь мне.       И Аня, конечно же, поверила. Насте не стоило и простить, она и так знала, что Юсупова, как и многие лета назад, пойдет за ней дальше гробовой доски, дальше адского пекла и чертогов чистилища. Знала… знала, и все равно, протянув руку пообещала провести через все невзгоды, надеясь спасти. Всей грешной душой веруя, что спасёт.       А Аня верила, потому что не могла оставить Настю без веры. Потому и бежала, шаг за шагом, крепко сжимая руку, не позволяя сердцу вырваться из груди и поддаться страху. И что, что за ними, оставляя лишь кровь за собой, мчалась свора адских псов, готовая утащить не в ад — нет, нет… в место гораздо страшнее — а обратно, в Александровскую слободу?       Разумовская была ведьмой, была грешной и верующая в свои силы, а потому Аня всегда верила за двоих. Всегда молилась о спасении любимой, замаливала грехи мыслимые и не мыслимые, и свято веровала в то, что по ту сторону жизни они смогут встретиться вновь.       Потому когда земля внезапно исчезла из-под ног, и мир завертелся, словно в детстве одаривая различными красками — белоснежным, серо-голубым и красным — она не испугалась и не удивилась. Даже когда ветер напал на них с новой силой, а к лаю собак прибавилось мужское улюлюканье и свист, провозглашающий о, наконец-то загнанной в угол, дичи, она не стала бояться сильнее. Настя же держала и держалась крепко.       Под ногами была пустота, что заканчивалась в конце оврага жесткими камнями, даже сейчас едва припорошенными снегом, а рука Насти крепко держала Аню, прилагая к этому все нечеловеческие усилия. Длинный вязанный красный шарф, который Юсупова гордо преподнесла подарком прошлой зимой (с пряжей, зачарованной на крепкость дядей Сережей, пришлось изрядно повозиться, но оно того стоило), крепко зацепился за камни и ствол иссохшего, голого дерева и теперь натянулся словно красная нить, выдерживая их совместный вес.       — Чёрт… — прошептала в полном отчаянии Настя и Аня, даже сейчас слыша ее голос кристально чисто, с теплеющем сердцем поняла, что подруга плачет. Юсупова не замечала собственных слез, горящих легких и морозного ветра, хлыстающего по незащищенной коже… в этот момент все обрело ясность. Все до единого.       Она знала, что им нет пути обратно. Что, опустившись на столько ступеней в Ад, им уже нет дороги к земной жизни. По крайней мере не сейчас… не сейчас… но возможно… возможно пройдя все чистилище, адские муки и найдя свою дорогу в рай, они оберут шанс на спасение?              Хоть один… одну жизнь, где они смогут быть по-настоящему счастливы… вдвоем.              Да… да… когда-то, но для того нужно было умереть… отпустить, чтобы потом…       — Воскреснем, — в ответ прошептала Аня и поймала полный отчаяния и боли взгляд Насти. Девушка, смотря на любимую сверху вниз, словно не замечая боли в конечностях, не слыша приближающиеся голоса. не замечала, как по её щекам скатываются слезы, падая, падая, падая… — Воскреснем, — на этот раз твердо произнесла Юсупова и, глядя в родные зеленые глаза, улыбнулась.       Мягко, нежно, тепло… так, как улыбалась всегда… зная, что с новым рассветом снова подарит эту улыбку, снова и снова и снова, с каждым биением сердца… но чтобы сделать это снова, сначала нужно было отпустить все остальное. И наконец-то стать свободными.       — Режь поводок.       Настя, глядя в голубые глаза, видя в них лишь любовь и свое отражение, улыбнулась. И крепко сжав пальцы любимой, отпустила руку. Шарф, словно кроваво-красная змея, взмыл в воздух, и, чудом избежав цепких рук опричников и сухих веток кустарника, подхватываемый ветром, упал вниз.       Шум, свист и лай наконец-то собак стих. Обрыв опустел и лишь вышедшее солнце заглянуло в овраг, аккуратно, почти по-матерински, касаясь все светлой девичьей кожи, унося и забирая с собой последние крохи жизни и тепла.