Затихнет ветер

Ричард сын Алвы и Ричард об этом знает. Эгмонт сказал ему перед тем, как уехать навсегда. Все сложилось воедино в этот момент как будто. Как будто Дикон всю жизнь это знал. Стало понятно почему мать иногда смотрела на него так. Почему... Почему все было так. Отец обещал вернуться и рассказать все, как было, но отец не вернулся больше никогда. Когда герцог Алва берет Дика в оруженосцы в День святого Фабиана, все идет наперекосяк. Ричард Алву ненавидит. Должен ненавидеть. За ужас, устроенный королевскими солдатами в Надоре пять лет назад и длящийся все пять лет. За пережитый страх, за горе по Эгмонту, за одиночество, за все! Нет, Ричард ненавидит, но не яркой живой ненавистью - впитанной с детства, привычной тихой ненавистью герцогини Мирабеллы и желанием отомстить. Вполне своим желанием. Страшно только то, что с первых же минут, как Ричард попадает в особняк Алвы, дом кажется ему родным. Этого не может быть, он не должен ничего помнить, Эгмонт сказал ему было месяца три, не больше, когда его отняли от груди, но Ричард будто и в самом деле ловит себя на болезненно-сладком узнавании. Нет, он не помнит комнат или вид из окна, но запахи, звуки дома, скрип половиц, треск камина. Казалось бы, в любой комнате любого дома, где есть камин - поленья трещат совершенно одинаково, но в кабинете у Алвы и огонь, и треск дров были какие-то особенные. Хуже того, когда Дикон случайно слышит мягкий тон своего эра, когда тот говорит то ли с экономкой, то ли с кем-то из младших слуг, Дикон совсем теряется от нахлынувших чувств. Он не может и не должен помнить ничего подобного, воображать себе ничего подобного. Рокэ фехтует с ним, Рокэ учит, Рокэ совсем не дает ему покоя - он как будто пытается вложить в него сразу слишком много, так что у Дика времени-то нет на чувства и праздные размышления о том, как все могло бы сложиться, да и Ричард не разрешает себе отдаться до конца этому чувству: будто вернулся домой, но все же ловит себя иногда на счастливой улыбке, фехтуя с Рокэ или обнимая за шею Сону, и тут же ему становится горько. Как могло бы быть, если бы его оставили здесь? Он мог бы вырасти совсем другим, его детство, жизнь могли бы быть совсем другими? Дик замечает, как Рокэ пытается, но не может быть с ним строг и это даже смешит. И как он, то неделями избегает своего оруженосца, оставляя его на нанятых лучших учителей и менторов, то, наоборот, не отпускает Дика от себя, берет и во дворец, и в салон прекрасной Марианны, и, работая за письменным столом, оставляет при себе, не говоря уже о вечерах у камина, у того самого камина, треск которого так нравится Ричарду, и где они часто сидят до полночи. Дикон не выдерживает однажды и прямо спрашивает, сочтя расслабленное, даже веселое настроение Алвы удачным моментом. - Знает ли кто-то еще наш секрет? - Кто вам сказал? - Алва думал все это время, что Ричард не знает, кто его отец? - Эгмонт. Рокэ закрывает глаза, не стесняясь его совершенно, тяжело садится в кресло напротив, долго пьет из своего бокала и трет виски. - Нет, о нашей тайне более никто не знает. Был только один человек. Ваша няня. Ее убили... - Вы! - Перебивает Ричард, вскакивая. Алва смотрит холодно. - Сразу я. - Рокэ бросает так, будто бы иного и не ожидал, - Вести, Ричард, о том, что вас увозят в холодный северный край, к суровым людям. Прошу простить, я выразился несколько абстрактно. С тех пор она не говорит. Работает, если я не путаю, в прачечной. Энрика. Подойдите к ней, она будет рада тому, что вы живы и не отморозили там себе пальцы или нос. - Со мной все было хорошо в холодном северном краю! - Он ведь не выбирал, они ведь сами его отдали! Дик просто защищает от этого равнодушного холодного взгляда свои земли, приютивших его людей, но сердце рвется от горя, ему ведь в самом деле все детство хотелось иного, хоть он и не понимал чего именно, сердце все рвалось куда-то, глупое. Дикон находит старую прачку и она в самом деле смотрит на него будто узнала. Дикон позволяет ей себя обнять, женщина в самом деле не может говорить. Страшная мысль, что Алва просто велел отрезать ей язык, чтобы его тайну не узнали даже случайно, приходит к нему уже ночью. Покушения на Ричарда становятся все изощреннее и хитрее, но Ричард отказывается уезжать: поджав хвост вернуться в Надор или, хуже того - спрятаться у Алвы в Кэналлоа. Рокэ как будто хотел бы именно этого варианта, и Ричард не может исключать, что покушения могут быть подстроены им самим. На второй год, промозглой хмурой осенью, Рокэ все же отсылает Ричарда. В Агарис. В спину бросив: туда, где ему и место, к Альдо Ракану. И неожиданно все становится правильно. Там истинный король и единственно верная, правильная сторона - Талигойя, которая обязательно снова будет Великой. А дом Алвы и его колкую заботу, совершенно не ко времени теперь, правильнее будет забыть. Ричард пытается вырвать из сердца эти странные полтора года вместе и у него почти получается.