Завод (сборник мелких рассказов)

      Я – человек-завод. Много-много лет живу я на земле, и котлы мои проржавели местами, и в трубах что-то бурлит по ночам. Я чувствую, что мне уже осталось недолго, но пока я жив, пока я существую.       Когда-то я был совсем новеньким заводом-мальчишкой, бесчисленные трубы мои задорно подпирали небо и после еды я насмешливо рыгал в голубое поднебесье, пугая облака. Все части меня в ту далекую пору работали исправно и я никогда не жаловался на плохое самочувствие. Думаю, что тогдашним здоровьем и теперешним долголетием я обязан своему аппетиту. Аппетит у меня всегда был отменный. Я ел почти все, и желудки моих котлов работали безотказно двадцать четыре часа в сутки. Резиновыми и оцинкованными губами сосал я из земли черную кровь, сотни моих пылающих глоток ежедневно поглощали тысячи галлонов расплавленной металлической лавы, на десерт я глотал дерево, глину, камни, и песок. В моих резервуарах выбраживались маленькие моря бензина, когда он созревал, я хмелел, делался неуемно весел и буен. Тогда я безжалостно коптил небо над собой и бывал чрезвычайно доволен, когда над моей головой собиралась целая туча. Да, тогда я чувствовал себя едва ли не всесильным и думал, что если захочу, то смогу все это голубое парой своих мощных выдохов превратить в черное. Каким я был тщеславным глупцом. Но кто из нас в юности не таков?       Иногда я болтал со своими соседями по плато, их было немного, по особым дням мы обменивались подарками, в основном - самым ценным для любого человека – пищей, намного реже это бывали всякие приятные безделки вроде новых мелких деталей и запчастей.       В юности я был общителен и всех своих соседей мог назвать друзьями, теперь, когда всех их уже нет в живых, а сам я одряхлел телом и разумом, я думаю - а все ли из них считали меня своим другом или хотя бы добрым знакомым. Среди тех, кого уже нет на земле, был один, не подлежащий модернизации, отживший свое, старый завод; к своему стыду должен сознаться, что любил его чуть менее прочих, мне всегда были непонятны и даже неприятны его сентенции и стенания о былом. Напыжив свои редкие толстенькие трубы, он тяжко вздыхал и очень боялся умирать. "Ох, что-то будет со мной, когда я перестану сознавать самое себя?" – часто вопрошал он, обратив все свои глаза к небу, и в скрипучем металлическом звуке его голоса, отдававшем глиняной крошкой (он ел одну только глину, отчего его регулярно тошнило кроваво-красным кирпичом), слышалась непонятная тогда мне тоска. Он умер внезапно, как-то утром один мой приятель передал весть, что у старого Кирпичника взорвалось сердце: печи его были до того прожжены, что не выдержали очередной порции глины. Лет пятнадцать назад тот самый приятель незадолго до своей кончины со странной дрожью в механизмах поведал мне, что до сих пор, когда встает солнце, он видит далекие отблески на мертвых полуразрушенных ветрами трубах Кирпичника.       Ах, если бы непогода разрушала наши бездыханные тела чуть быстрее, я был бы более спокоен. А так я часто думаю кажущимися теперь бесконечными ночами, что станет с моим трупом. Наверняка его растащат, разрушат снующие всюду микроорганизмы. Другие относятся к этому факту спокойно, но мне он не дает покоя и угнетает. Почему иным после смерти достается участь разрушаться лишь под влиянием времени, тогда как другие подвергаются осквернению каких-то микроскопических букашек, лишенных малейшей искры разума и действующих лишь по наущению своего хищнического инстинкта? Я прекрасно осведомлен, что пока я жив, внутри меня полно этих бактерий или микроорганизмов, не знаю, как их называть - я простой рабочий и не сведущ в биологии - но до тех пор, пока сердце мое бьется, пока легкие перегоняют кубы газа, они работают мне на благо, помогают переваривать пищу, справляются с моими хворями, они – часть моего организма. Но стоит перейти заветную черту, и они покинут мой труп, и начнут разлагать меня снаружи; меня, бывшего их местом обитания десятки лет. Безмозглые бактерии. Иногда, вопреки здравому смыслу, мне хочется, чтобы их не было вовсе, впрочем, скоро они покинут меня. Когда я умру, часть их, вероятно, погибнет вместе со мной, и это немного греет душу.       Все тяжелее теперь мне дышать и по утрам я долго хриплю и задыхаюсь в непрекращающемся часами кашле, и жутко свистит в моих мехах, и газ замирает в трубах, и все с большим трудом каждый новый раз возобновляет он свой прерванный ток; когда-нибудь это движение не возобновиться. Что ж, во всяком случае, я могу уповать на то, что смерть моя будет быстрой, потому что первым умрет мозг.       И вот я дожил до того самого вопроса, который когда-то так раздражал молодого меня: что будет со мной, когда моторы мои остановятся, когда топливные установки накроет полыхающая волна нестерпимой сжигающей боли, когда наливные цистерны исказятся, раздуются от чудовищного, распирающего их давления и, изменившись вдруг до безобразия, лопнут, как тонкостенные пузыри. Что будет со мной тогда? Когда любимое, единственное мое тело, искореженное, изувеченное смертью, перестанет быть живым; что будет со мной тогда? Есть ли такое место, куда уйду я, когда дух мой лишится пристанища? Быть может, я сразу же очнусь в новом молодом теле со свеженькими деталями, с новеньким сердцем, мозгом, легкими. А может быть, прежде меня встретит торжественным гудком какой-нибудь огромный, как мир, завод, и тысячи веков я буду лишь маленькой частью в микроскопической детальке его огромного механизме, блаженной и неведающей. Кто знает.       Как тяжело вращается эта большая, насквозь ржавая шестерня, мне страшно глядеть на нее; какой дикий, пронзающий скрип… что будет со мной